Эти вечные кости - Мэгги Ферн

— Что, если ты пострадаешь?

— Тогда ты будешь рядом, чтобы спасти меня, — выдыхаю я, предательская надежда просачивается в мой голос, когда его глаза проясняются, в непреклонной черноте появляется проблеск белого, словно дым. Я так давно не видела этого.

— Я буду рядом, чтобы увидеть, как остынет твоя плоть. Я буду рядом, чтобы опустить тебя в землю, — надежда падает к моим ногам, проносится сквозь множество этажей, пока не достигает основания из грязи.

— Т-ты хоронишь меня?

— Каждый раз.

— Где?

— За замком есть участок.

Это было не то, за что стоило цепляться, но моё дыхание прерывается, пока он держит меня в объятиях, его глаза снова темнеют. Его объятия слишком уютны, но я знаю, что должна отстраниться. Я молчу. Что тут сказать, когда он оставляет нежный, долгий поцелуй на моём лбу?

— Сегодня я буду спать с тобой в одной постели. Если тебе суждено ненавидеть меня, ты будешь делать это, окутанная моими объятиями.

Это не вопрос, и — проклятое моё сердце! — я не нахожу в себе сил возразить.

38

Холст

Молли

Мои движения вялы, пока я вожу кистью по холсту; кожа пылает, когда губы Элрика прижимаются к свежему укусу на моей шее. Когда он сказал, что, если мне суждено его ненавидеть, я буду делать это рядом с ним, — он говорил всерьёз. Последние несколько недель прошли именно так. Наша связь пульсирует от моей боли и его страха, словно странная какофония, пока он обнимает, балует, обожает и берёт меня. В последнее время он ошибается во многом — но прежде всего в том, что касается ненависти.

Чувство это длилось недолго.

Теперь во мне лишь раздражение и глубокая печаль. Все мои доводы, все попытки добиться свободы, даже попытки искать выход в этих стенах — всё разбивалось о глухую стену. Я держу жалость к себе при себе, зная, что ему это было бы неприятно.

О внезапном появлении Тьена я узнаю лишь по его грубоватому, усталому голосу, внезапно наполнившему комнату. На этот раз я не вздрагиваю. Нервы мои на пределе; я отрываю взгляд от уродливого холста, пытаясь отыскать хоть проблеск света снаружи.

Я не нахожу ничего.

— Сэр, доктор вернулся, чтобы обсудить финансирование его клиники.

Элрик не прерывает своих ласк.

— Скажи ему, чтобы пришёл завтра.

— Я… уже неделю так говорю.

— Думаю, мне хотелось бы принять ванну наедине, — вставляю я, решив помочь пожилому мужчине.

Элрик рычит, его рука обхватывает мою талию, прижимая меня крепче.

— Я не хочу оставлять тебя.

— Было бы неплохо хоть иногда иметь уединение для мытья.

Он колеблется.

Отсутствие солнечного света угнетает, но ещё сильнее давит обстановка в ванной клетки: тонкая занавеска отделяет туалет от остального пространства. Я привыкла просто выгонять Элрика на ступеньки, но щёки мои пылают каждый раз, когда мне нужно воспользоваться удобствами — гордость терпит серьёзный удар. Мало что заставляет чувствовать себя животным сильнее, чем справлять нужду перед Богом, обладающим острым обонянием и слухом. Моё смущение наполняет нашу связь, и в сотый раз я мечтаю о том, чтобы отключить её хотя бы ненадолго. Трудно злиться на того, кто в любое время дня излучает безмерную преданность и любовь, а ещё вину и боль.

— Он сделает это быстро, иначе в городе станет на одного доктора меньше, — рычит Элрик, осторожно отстраняясь от меня и усаживая на табурет для рисования.

В груди на миг вспыхивает боль, когда он целует меня на прощание, но я игнорирую её, делая ещё один уродливый мазок по уродливому холсту. Это не картина как таковая, а скорее хаос чёрного и серого, без единого цвета.

Без света.

В последнее время меня не вдохновляют подобные вещи.

Я делаю ещё несколько мазков, прежде чем опустить ослабевшую руку на длинное белое ночное платье. Сегодня я не стала переодеваться — в этом нет смысла. Кончик кисти выскальзывает из пальцев, оставляя чёрное пятно на тонкой кружевной ткани. Не знаю, что именно в этой маленькой чёрной точке заставляет меня резко опустить ладонь на палитру, размазывая по ней два единственных оставшихся цвета. Я растираю пальцы, проверяя влажную краску, затем присоединяю вторую руку, стирая всё с холста до сплошного мрака. Никаких мазков — лишь полотно тьмы. Взгляд падает на глубокий вырез платья; я разглядываю его лишь мгновение, прежде чем размазать краску и по нему, испортив и его.

При виде этого я ощущаю странную пустоту. Это апатия?

Это странное отсутствие эмоций?

Ощущение притуплённое; не могу сказать, что предпочитаю.

Я неспешно продолжаю портить платье, не задумываясь об этом, и когда заканчиваю, замечаю, что сердце наконец бьётся быстрее. Дрожащие ноги несут меня к высокому зеркалу в углу золочёной клетки. Это словно разрывает остатки оцепенения. Колени подкашиваются, и я смотрю на свои запавшие глаза, тёмные мешки под ними. Волосы тяжёлыми, колючими прядями лежат на шее. Я едва уделяю внимание платью. Женщина в отражении пугает — пальцы касаются шрама на левой руке, его рельеф скрыт под краской.

Джозеф когда-то говорил, что депрессия и тревога — доказательство нашей испорченности, нашего сомнения в божественном замысле. Чего бояться, если Он сам спланировал наши жизни? Если Он умер за наши грехи? Чего нам бояться, о чём горевать? Мы избраны жить в Его свете.

Возможно, потому, что мы хотели быть детьми, а не жёнами.

Возможно, потому, что хотели быть свободными от его пристальных взглядов.

Возможно, мы не хотели, чтобы нас клеймили, как скот.

Мы хотели читать.

Обрезать волосы.

Задавать вопросы и говорить громко.

Возможно, если мне действительно суждено умереть, я не хочу провести последние недели во тьме — даже окружённая любовью.

Мой взгляд отрывается от хрупкой, печальной женщины и падает на краски, ножницы поблёскивают в ярком свете свечей. Слёзы наворачиваются на глаза, когда я хватаю их и возвращаюсь к зеркалу, резко высвобождая волосы из толстой косы. Растрёпанные рыжие кудри рассыпаются, когда я распускаю их. Как и всё остальное, в следующем действии нет никакой торжественности. Губы дрожат, когда я обрезаю густые пряди; рука болит, мышцы плеча и запястья протестуют к тому моменту, когда последний толстый локон падает.

На мгновение мне кажется, что дышать становится легче без этого груза.

Волосы неровные и клочковатые, свисают чуть ниже плеч вместо талии, когда ноги подкашиваются и я падаю в кучу отрезанных волос, прилипших к мокрой краске на платье. Слёзы, скопившиеся в глазах, смешиваются с волосами и краской, пока я отчаянно