Согреши со мной - Джей Ти Джессинжер

Хлоя трясет меня за плечи.

— Я не шучу, Грейс.

Я смотрю на нее внимательнее.

— Хлоя, все в порядке?

Она глубоко вздыхает через нос и опускает руки.

— Вообще-то, — говорит она, и ее нижняя губа дрожит, — я думаю, Эй Джей умирает.

С таким же успехом она могла бы залезть мне в грудь, схватить мое сердце и вырвать его. Я в ужасе ахаю.

— Нет! Хлоя, скажи, что ты не серьезно!

— Ты же знаешь, я бы никогда не стала шутить на эту тему.

Я обнимаю ее и прижимаю к себе изо всех сил.

Она шепчет мне в волосы: — Не думаю, что смогу жить без него, Грейс. Не думаю, что у меня хватит сил жить дальше, если он…

— Не смей так говорить! — Я отстраняюсь и хватаю ее за плечи. — Тебе сейчас нужно думать об Эбби! Ты не можешь позволить себе такие мысли, даже на секунду!

Ее лицо морщится.

— Я знаю, — шепчет Хлоя, дрожа. — Я знаю. Но мысль о том, что я останусь без него…

Больше она ничего не может сказать, потому что заливается слезами. Я снова обнимаю ее, на этот раз нежнее. Мое сердце, кажется, вот-вот разорвется от переполняющей его боли. Я даже представить не могу, что сейчас чувствует Хлоя.

— Что говорит его врач?

Она шмыгает носом.

— Наконец-то я уговорила его записаться на прием. Через несколько недель. Раньше никак не получится.

— Подожди. — Я снова отстраняюсь и вглядываюсь в ее лицо. — То есть это просто твое предчувствие? У тебя нет никаких доказательств?

— У него ужасные головные боли! И он все время устает!

Это все, что она предлагает в качестве доказательства неминуемой кончины Эй Джея. Я испытываю такое облегчение, что готова упасть в обморок.

— Дорогая, ты делаешь то, что называется «нагнетанием ситуации». Это когда ты переоцениваешь потенциальные последствия предполагаемой угрозы…

— Он сам не свой, — возражает Хлоя. — Он болен, я точно знаю!

— Ладно, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. — Я тебе верю. Но пока Эй Джей не сходил к врачу, давай думать о хорошем, ладно? Это может быть что-то серьезное, а может быть и что-то пустяковое. Ради Эй Джея и Эбби тебе нужно сосредоточиться на хорошем. И ради себя тоже. Ты – тот самый клей, который скрепляет вашу семью, Хлоя. Ты должна быть суперклеем для них. А мы с Кэт здесь для того, чтобы быть твоим суперклеем, хорошо?

Я обхватываю ее мокрое от слез лицо ладонями.

— Что бы ни случилось, мы тебя поддержим. Всегда. Во всем. Тебе никогда не придется справляться со всем в одиночку. Кивни, если веришь мне.

Она кивает, шмыгая носом, ее глаза покраснели, а лицо покрылось пятнами. Я выдыхаю, выпрямляюсь и говорю: — Хорошо. А теперь давай выпьем.

— Сейчас одиннадцать утра.

— Ну да, а в Танзании сейчас 22:00.

Хлоя выглядит растерянной.

— В Танзании?

— Да, на Килиманджаро.

Ее лицо озаряется.

— О да, я помню, как ты туда ездила. Ты что-нибудь слышала от того гида – как его звали? Бустер? Того, который был в тебя влюблен и присылал по электронной почте ужасные стихи?

— Рустер. Нет, не слышала. Насколько я знаю, он переехал в Индонезию и стал монахом-траппистом.

— Ого, Грейс. Ты умеешь испортить парню жизнь.

— Я не виновата, что он решил отгородиться от общества и жить с кучкой парней в мантиях на склоне какой-то безлюдной горы!

Хлоя вытирает слезы и улыбается мне.

— Конечно, не виновата.

Я улыбаюсь в ответ.

— Ты ужасная подруга.

— Но ты меня любишь. А теперь пойдем выпьем.

— Я уже думала, ты никогда этого не скажешь.

Мы беремся за руки и идем на кухню, откуда доносится оживленный спор Кэт и Эбби о том, какая температура идеальна для подогретого грудного молока в бутылочке.

Кэт изображает голос Эбби в стиле Дарта Вейдера.

Я люблю своих подруг.

В итоге остаток дня я провожу у Кэт. Мы едим, плаваем и играем с Эбби, самой очаровательной малышкой на свете. Она унаследовала от матери врожденную жизнерадостность, улыбается всему, воркует и гулит, словно реклама счастливого материнства.

— Я люблю этого девочку, — не раз повторяю я, глядя на нее. — Какая же она чудесная!

Кэт и Хлоя обмениваются многозначительными улыбками, и мне приходится велеть им заткнуться.

После того как мы договариваемся с Кэт сходить в клинику репродуктивной медицины в пятницу, я возвращаюсь в Малибу ближе к вечеру, под заходящее солнце, слушая Фрэнка Синатру на полную громкость и чувствуя себя на миллион долларов. На светофоре на шоссе Пасифик-Коуст рядом со мной притормаживает джип, полный подростков. Они начинают свистеть и выкрикивать непристойности, как кучка глупых щенков. Я улыбаюсь, посылаю им воздушный поцелуй и оставляю их в пыли, когда свет светофора переключается.

Когда я возвращаюсь домой, Броуди еще нет, поэтому я наливаю себе бокал вина и принимаю ванну с пеной. Должно быть, я задремала, потому что вдруг слышу механический щелчок и жужжание фотоаппарата «Полароид».

Я открываю глаза и вижу, что Броуди сидит на краю ванны и ухмыляется.

— Ничего, что я тебя фотографирую, пока ты спишь?

Я улыбаюсь ему. Он чертовски сексуален в своем образе богатого плохого парня-музыканта: обтягивающие джинсы и черная кожа, мотоциклетные ботинки и богемные серебряные украшения, идеально уложенные волосы и массивные часы с платиной и бриллиантами. Он выглядит так по-лосанджелесски, и мне это нравится.

— С технической точки зрения это незаконно, но я разрешаю тебе фотографировать меня в любом состоянии. И даже без одежды. — Я хлопаю ресницами и приподнимаюсь, так что мои груди, окруженные пузырьками пены, выглядывают из воды. — В конце концов, это для потомков.

Броуди смотрит на мою мокрую, покрытую мыльной пеной грудь. Его голос звучит хрипло, когда он говорит: — Потомки. Я забыл, что значит это слово.

Я смеюсь.

— Просто сфотографируй, Конг.

Он делает это. Затем кладет камеру и непроявленный снимок на раковину, опускается на колени и погружает руки в воду. Я вскрикиваю, когда он хватает меня и вытаскивает из ванны, мокрую с головы до ног.

— Броуди!

— Грейс, — спокойно отвечает он, вставая. Затем разворачивается и направляется