Королева выполняет обещание - Татьяна Миненкова

— Я не хочу домой.

— Рад за тебя, Романова, но лично у меня завтра рабочий день… — Он бросает взгляд на часы и поправляет сам себя: — Даже сегодня. Поэтому я сейчас отвезу тебя домой, а если тебя занесёт куда-нибудь ещё, не стану брать трубку.

Недовольно фыркаю. Естественно, если так произойдёт, то занесет меня только в душ, а потом в постель. Но прекрасно понимая, что в таком случае наша сегодняшняя встреча ограничится нравоучениями и услугами трезвого водителя, пытаюсь изменить положение.

— Отвези меня в музыкалку, — прошу я, прекрасно понимая, что Лис, скорее всего, не уступит.

Он оправдывает ожидания, коротко отрезав:

— Нет. — А потом, словно чтобы смягчить собственную резкость, добавляет: — Там небезопасно. Здание аварийное и его скоро снесут…

— Что?! — Я всё же цепляюсь пальцами за его ладонь на подлокотнике. — Почему?

Такое чувство, что почву из-под ног только что выдернули.Это ведь наше место. Когда-то оно связало нас, приклеило друг к другу. На его крыше было сказано столько важных слов, а теперь…Что значит снесут?

— Потому что я направил в администрацию представление, и они обещали решить этот вопрос в ближайший месяц…

— Ты?! — переспрашиваю я неожиданно севшим голосом, потому что поверить услышанному не получается.

Музыкалка всегда была своеобразным символом, напоминанием о том, что всё произошедшее между нами было по-настоящему. То, что Князев — ещё и инициатор сноса настолько меня обескураживает, что я теряюсь. Обнимаю себя ладонями за плечи и отворачиваюсь, потому что слёзы из глаз всё-таки полились неожиданно и без спросу. Алкоголь сыграл со мной злую шутку, совершенно лишив возможности контролировать эмоции. Значит в ту ночь после встречи выпускников, вот о чём он думал. О том, чтобы сровнять с землёй место, в котором началась наша история. Он тоже жжёт корабли, только по-своему. Глобальней.

Не важно, где плакать, в лимузине или в Прадо. Больно одинаково. Я сдерживаюсь изо всех сил, но из груди всё же вырывается короткий судорожный всхлип. Князев сворачивает на обочину и паркует машину.

— Ниса, — он пытается в успокаивающем жесте притянуть меня к себе, но я отталкиваю. Слишком злит меня его желание оборвать последнюю ниточку, которая нас связывает. Уничтожить место, сохранившее воспоминания о нашем общем прошлом.

— Ниса, ну ты же понимаешь, что это вопрос безопасности…

— Пошел ты, Князев, — шиплю я, в очередной раз отталкивая от себя его ладони и Лис возвращает их на руль.

Собираюсь выйти из машины прямо сейчас и дойти домой пешком. Плевать, что ночь. И что я пьяная. И что на неудобных каблуках. Тут всего-то четыре остановки. У меня до утра времени вагон. Вовремя разгадав мои намерения, Лис блокирует двери.

— Ниса, прекрати!

— Это ты прекрати! — взрываюсь я, в очередной раз безуспешно дернув дверную ручку. — С тех пор, как ты вернулся, ты только и делаешь, что рушишь всё, на чём все эти десять лет держалась моя жизнь, Князев! Может для тебя музыкалка ничего не значит, но для меня она важна, понимаешь? И если бы не сегодняшняя случайная встреча, я в очередной раз пришла бы туда и увидела пустырь! Как ты можешь…

Захлебываюсь слезами и следующее обвинение тонет в новом всхлипе. И несмотря на то, что я выворачиваюсь не хуже Арта, который при нежелании общаться умеет превращаться в жидкость, Лис всё-таки притягивает меня к себе насильно.

— Хватит. — Его ладонь осторожно, несмело, проходит вдоль позвоночника и возвращается обратно. — Извини. Я не подумал, что для тебя это настолько важно.

От его объятий злость немного стихает, да и слёзы душат так, что я не могу сказать ни слова в ответ, просто сотрясаюсь беззвучно и с силой жмурюсь, чтобы остановить наконец солёные реки, льющиеся по щекам.

— Давай договоримся: я отвезу тебя туда, — капитулирует наконец Князев. —В последний раз. Попрощаться. А потом пообещай смириться, ладно?

Смириться. Лис всегда умел находить компромиссы. Но от слов «в последний раз» слёзы начинают литься с удвоенной силой. Они уже намочили воротник блузки и, остывая, вызывают мурашки. Князев отстраняется и достаёт упаковку салфеток из бардачка. Осторожно стирает слёзы, смешавшиеся с успевшей потечь тушью. Больше не говорит ничего, потому что понимает — что бы ни сказал, легче от этого не станет. Я отбираю салфетки и принимаюсь вытирать слезы самостоятельно. Злюсь на него за эту жалость и себя ненавижу за то, что позволила себе проявить слабость в присутствии того, кого не следовало. Но лучше злиться, чем плакать. Вернув возможность говорить, произношу отрывисто:

— Поехали.

Князев не спорит и везет меня по знакомому маршруту. За всю дорогу к музыкалке не произносим больше ни слова. Молча выходим из машины и в тишине, нарушаемой пением сверчков, одновременно включаем телефонные фонарики. Я отталкиваю руку Лиса и стараюсь отключить мысли, чтобы снова не расплакаться, но настойчивый голос в голове всё равно шепчет: «это в последний раз». Шелест высокой травы, которой успело зарасти всё вокруг, совсем его не глушит.

Мы пробираемся сквозь дыру в заборе и вскоре через запасной вход оказываемся в тёмном коридоре первого этажа, заваленном обломками мебели и осколками стекла. Здесь неприятно пахнет сыростью и плесенью. Князев морщится, но я невозмутимо шествую мимо него наверх. Именно крыша отчего-то всегда была мне особенно дорога. Столько лет я смотрела с неё на город внизу, словно королева на своё королевство. Столько важных решений приняла. И вместе с Князевым мы когда-то провели здесь множество счастливых минут. Думает ли он об этом сейчас? В темноте по мимике не прочесть.

Луна полная и большая как желтый блин, выбралась из-за туч и на крыше светло настолько, что я могу разглядеть черную полосу на белом бомбере Князева. Он обзавелся ей, когда задел покосившийся дверной косяк запасного входа. Лис выглядит невозмутимо и в отличие от меня, кажется, совсем ничего не чувствует. Ни приступов ностальгии, ни вихря воспоминаний, ни меланхолии.

— Может произнесешь прощальную речь? — почти без сарказма интересуется он, когда я подхожу к краю крыши и бросаю взгляд на город так, как делала сотню раз до этого.

— Т-с-с-с! — Обернувшись, я подношу палец к его губам почти коснувшись.

Лис замирает вместе со мной, прислушивается. Не знаю, чувствует ли он тихое,