Следствие ведет Мальвина - Татьяна Миненкова

чего я ищу убийцу, извела бы меня сомнениями и уговорами. Но я справилась. И сейчас, пока раздумываю над тем, чем именно задушу Тихомирова: её кулоном или его же форменным галстуком, лишь один человек стоит на пути к цели.

— Я вообще-то тоже полицейский, если ты забыла, — безэмоционально напоминает Костя.

Еще бы. Забудешь тут, как же. Он давал присягу. Служа закону — служить народу. Сейчас я готова признать, что Семенов исполняет свой долг образцово. Он должен был пресечь преступление — и он пресёк, не подозревая, что жертва и убийца поменяются местами. Я ведь в любом случае не остановлюсь. Если не хватит сил, использую что-нибудь в качестве рычага, чтобы затянуть петлю.

Осталось лишь дождаться, пока Тихомиров придёт в себя. Хочу, чтобы он осознавал происходящее. Чтобы тоже синел и задыхался. Чтобы ощутил всё, на что обрёк своих жертв, до самого последнего конвульсивного вдоха. Чтобы его шею украшала такая же неровная странгуляционная борозда. Чтобы Валя, как безобидная Ри, умолял меня пощадить его, или обзывал, как смелая Саша Власова. Только тогда я окончательно успокоюсь. Только когда его тело будет остывать у моих ног, я стану по-настоящему свободной. И мне абсолютно плевать на последствия. Аниса Князева ошиблась: чудовище — не Семенов. Чудовище — я.

Тем не менее, Семенов тоже всё ещё здесь. Между светлых бровей целых две вертикальные складки — настолько происходящее ему не нравится. Настолько не нравлюсь ему я — настоящая. И всё же, после всего, через что мы вместе прошли за последние две недели, пробую уговорить его по-хорошему:

— Позволь мне это сделать. Пожалуйста, Костя, — глухо прошу я и всё же поднимаюсь со стула. С трудом стою на нетвердых ногах, но стою. Касаюсь его руки, продолжая проедать умоляющим взглядом: — Позволь. А потом задерживай.

Семенов тяжело вздыхает. Супергероям вроде него не так-то просто принимать спорные решения. Но он должен понять, что я предлагаю честную сделку. Костя даст мести свершиться, а потом я сама протяну ему запястья для наручников. Это было частью моего плана «а» — убить или быть убитой. С равной вероятностью любого из вариантов.

Представить себя мертвой легко — я видела фототаблицу по делу Ри, а осмотр места убийства Саши Власовой проводила сама. Теперь представляю себя подозреваемой: вместо того, чтобы ехать домой, я вернусь в отдел в новом амплуа, добавив и без того уставшим коллегам работы. Кому-то из них придётся меня допрашивать, дактилоскопировать, принимать явку с повинной и оформлять задержание. Завтра Князев легко согласует ходатайство о заключении под стражу, потому что на этот раз налицо не одно, а целых три процессуальных основания. А с Семеновым мы больше не встретимся — когда дело раскрыто, его работа закончена.

Вопреки обыкновению, Ри никак не комментирует происходящее. Костя тоже молчит почти минуту. Может, представляет то же самое, что и я, а может думает о чем-то своём, пока я внутренне сжалась, ожидая его вердикта и на всякий случай прикидываю, каким приёмом можно будет обезвредить Семенова, если он решит отказать.

— Я не стану тебя задерживать, если ты решишь, что месть для тебя важней, — произносит он, наконец и я облегченно выдыхаю. Но Семенов слишком долго формулировал в голове ответ, чтобы ограничиться только этим. Он касается теплыми пальцами моей щеки и продолжает: — Одно твоё слово и я сам его застрелю, выдав произошедшее за сопротивление при задержании. Или помогу задушить, если хочешь. Но за свою жизнь я навидался достаточно убийц и знаю, что эта смерть в первую очередь навсегда изменит тебя саму. Не уподобляйся ему, Мальвина. Останься собой.

Костя непривычно серьёзен и искренен. Смотрю на него так, словно вижу впервые. Те же серо-голубые, как лёд, глаза с тёмными омутами зрачков. Те же острые скулы и губы. Те же непослушные пряди золотистой чёлки, всё время падающие на лоб. Он — такой же, каким был всегда. Но как вышло, что из мужчины, который мог бы убить меня, он превратился в того, кто может убить за меня и для меня?

— Собой, — эхом повторяю я и не сдерживаю нервный смешок. — Я перестала быть собой год назад и той, какой стала — сломанной и разбитой — сама себя ненавижу.

Пол плывет под ногами. Внутри всё клокочет от неотвратимо приближающейся истерики. Сознание пестрит разрозненными и полупаническими мыслями, основная из которых: это конец и всё было зря. Часы в голове всё ещё тикают, но медленно-медленно, как в видео слоу-моушн. Костя успокаивающе касается ладонью моего плеча:

— Сломанное можно починить, а если убьешь его — обратного пути не будет. — Хочется ненавидеть его за то, что смотрит на меня вот так — со снисходительной жалостью. Будто этого мало, Семенов тихо и отчетливо добавляет: — Это её не вернёт, Мальвина.

Отталкиваю его изо всех сил, но Костя, пошатнувшись, остаётся на месте. Бросаю с отчаянной яростью:

— А что вернёт?

Мне так паршиво сейчас, и эмоционально и физически — от смеси остатков миорелаксанта с алкоголем. Но что, если Семенов знает ответ? Он ведь испытывал то же самое и умудряется как-то жить дальше, смеяться и шутить свои дурацкие шутки. Может просто есть какой-то секрет? Лайфхак, который известен всем, кроме меня? Костя с тоской во взгляде качает головой:

— Ничего, Мальвина. — Честно отвечает он. — Тебе просто придется научиться жить с этим и ждать, пока на пепелище внутри после сотен дождей расцветут одуванчики.

«Семенов ведь не мог знать про одуванчики, правда?» — изумляется Ри.

Не мог. Но у него с одуванчиками свои ассоциации. И хотя ни сестра, ни Костя, больше ни о чём меня не спрашивают, оба наверняка знают, что я уже приняла решение. Скорее всего, я ещё миллион раз об этом пожалею, но я уступаю им, пусть и вынужденно. Тем более, судя по визгу, скрипу и отблескам красно-синих маячков, сюда уже едет полиция.

[1] Экстрадиция — выдача преступника одним государством другому.

[2] Декстер Морган — герой одноименного сериала, серийный убийца, не оставляющий следов.

Глава 30

Сейчас и всегда

Woke Up A Rebel — Reuben And The Dark

Глаза Тихомирова открыты, но руки, ноги и шея кажутся тряпочными, как у меня совсем недавно. Из приоткрытого рта криминалиста вывалился кончик языка, и с тех пор, как Семенов перевернул его на спину, зрелище Валентин представляет жалкое.

— Охренеть, Малина,