Следствие ведет Мальвина - Татьяна Миненкова

Но у меня нет сил злиться на него. Вообще ни на что нет сил. Я откидываюсь на спинку кресла и отворачиваюсь к окну — там мелькают столбы фонарей и заснеженные тротуары вечернего города. Костю моё молчание отчего-то не устраивает:

— Расскажи, о чём вы с ним говорили, — просит он, а я послушно и безэмоционально рассказываю.

О стойких одуванчиках. О случайных взглядах. Об оправданиях для убийства и последних словах Тихомировских жертв. Прерываю рассказ у аптеки, где мы ненадолго останавливаемся по пути, но потом продолжаю снова. Говорю и говорю, почти без остановки, а Семенов — не перебивая слушает. Умение слушать — одна из его суперспособностей.

— Странно как-то, — комментирует он, когда нескончаемый монолог всё же подходит к концу.

Мне произошедшее как раз странным совсем не кажется. Некоторые вещи становятся понятнее, если подставить к ним слово «просто». Просто Тихомиров жестокий и больной садист. Просто Рина и Саша оказались не в то время не в том месте. Просто так сложились дурацкие, несправедливые и беспощадные обстоятельства. Уточняю у Семенова:

— Что именно?

— Мотив. У Тихомирова очень странный мотив и мне кажется, что за Валей может стоять кто-то еще…

— Кто? — перебиваю я, в очередной раз срывая на Косте злость на ситуацию: — Ринка, по-твоему, Тупак Шакур[1] или Джон Кеннеди[2]? Зачем кому-то ее заказывать?

— Понятия не имею, — спокойно отвечает Семенов, останавливая двигатель машины на парковке у дома. — Просто мыслями поделился. В любом случае, следователи на допросах разберутся.

— Тебя просто гложет тот факт, что убийцу поймал не ты, — фыркаю я.

«Зачем ты так, Ли? — возмущается Рина. — Он же тебя спас!»

Наверное, она права. Но та волна жестокости, которая накрыла меня в квартире Тихомирова, никуда не делась и теперь, так никого и не убив, очень хочется хотя бы развить конфликт, чтобы выпустить эмоции на свободу. Но Семенов не тот, с кем проходят такие провокации. С него где сядешь — там и слезешь.

— Как скажешь, Мальвина, — ничуть не обидевшись, усмехается он. — Идём.

Ноги кажутся ватными, и Костя поддерживает меня за локоть, пока мы вместе поднимаемся по ступенькам. Я открываю дверь квартиру, в которую, как я думала днём, никогда больше не вернусь. Щелкаю выключателем в пустой и темной прихожей, где вены-провода так и не скрыты обоями. Чувствую себя сейчас примерно так же: словно с меня кожу сняли, обнажив чувства. Я привыкла быть сильной, но сейчас уязвима настолько, что самой тошно.

Семенов видит моё состояние, но не комментирует. Он помогает снять куртку и вешает её на вешалку вместе со своей, а я мою руки и ухожу в спальню, собираясь переодеться, но останавливаюсь от нового заявления Ри:

«Отдай Косте кулон»

— Это ещё зачем? — удивлённо переспрашиваю я и хмурюсь. — Это опять сводничество?

«Кулон мой, Ли, и я вправе распорядиться им по своему усмотрению, — упрямо продолжает сестра. — Так вот: я распорядилась».

Скидываю пахнущую чистящим порошком одежду на кровать и заворачиваюсь в ярко-розовый вафельный халат. Тоже Ринкин. Её непонятное упорство вызывает у меня новый приступ раздражения. Даже пояс халата затягиваю с таким остервенением, словно представляю на его месте форменный галстук на шее Тихомирова.

Чем старательней Арина подталкивает меня к Семенову, тем старательней я пытаюсь от него отодвинуться — помню об опыте с Фоминым. Недовольно закатываю глаза:

— Ну что в нем такого особенного?

«Ничего, — бесхитростно отвечает сестра. — Человек не обязательно должен быть особенным. Он может быть вполне себе обычным, но при этом оказаться особенным для тебя. Так вот Костя — именно такой».

Не успеваю ответить, потому что Семенов как раз стучит в дверь спальни, спрашивая разрешения войти. Оказывается, он умеет стучать совсем негромко. По такому стуку никак не угадаешь половую принадлежность и намерения стучащего.

— Входи, — с усталым выдохом разрешаю я.

Смотрю на Костю, в который уже раз за сегодня? Он действительно «вполне себе обычный», как выразилась Ри. Измотанный жизнью, работой, обстоятельствами и, чего греха таить, мной. В его руке — шприц с антидотом, в моей — Ринкин кулон.

Всё внутри противится тому, чтобы отдать вещь, которую столько лет носила на груди сестра, а потом — её убийца. Эта вещь нужна мне самой. Я сама должна буду нести её дальше — как память, которую ничем не сотрешь и не вычеркнешь. От этого кулон кажется неподъемным. Сжимаю кулак сильнее, не решаясь выполнить последнюю волю Ри.

Когда Семенов подходит ближе, спускаю халат с одного плеча. Подставляю предплечье для укола, вспомнив, как Костя без особой осторожности вколол миорелаксант Тихомирову. Со мной он действует куда деликатней — садится на кровать рядом, протирает кожу спиртовой салфеткой и колет почти не больно.

Боль внутри в разы глубже и резче. Она кружит в груди разрушительным ураганом, снося всё на своём пути, режет, колет и жжет. Я ведь умею испытывать только злость и печаль, а сейчас печаль достигает такой силы, что справиться с ней кажется невозможным.

Я не смогу отдать Ринкин кулон Семенову, но её волю исполню. Зажмурившись, снимаю с шеи цепочку и перевешиваю на шею Кости, а на свою надеваю ту, что на протяжении последнего часа сжимала в кулаке. Так будет правильней. И если Рина не спорит, значит такой вариант её устраивает. Жду, что Семенов спросит об этом, но он тоже не спрашивает и не предпринимает никаких попыток вернуть украшение. Лишь замирает, когда я осторожно убираю кулон в расстегнутый ворот его форменной рубашки.

Тиканье невидимых часов замедлилось, но бьёт очень громко, почти оглушительно. А сердце, не то от вколотого Семеновым антидота, не то от переполнившей его тоски, наоборот — разгоняется. Словно я на чертовом колесе, которое вертится со скоростью света и с него уже никак не спрыгнуть. Мысли спутались. Звуки доносятся глухими отголосками. Ри солгала. Ничего и никогда уже не будет как прежде, и уж точно не будет хорошо.

Костя молчит, но смотрит очень внимательно, пронизывающе, заглядывает куда-то в душу, где тоска и боль такие сильные, что почти заглушили страх, который я всегда испытываю в его присутствии. Страх — это ведь тоже инстинкт, тоже слабость. В спальне тихо. Тихо в доме и, кажется, во всём замершем мире. Кто-то поставил его на паузу. Остался только снег, кружащий за