Следствие ведет Мальвина - Татьяна Миненкова

скором времени уеду отсюда? Убийца Арины и Саши пойман, расследовать дело мне всё равно не дадут, а значит ловить в этом городе больше нечего. Я ведь мечтала поскорее убраться отсюда, и вот, пожалуйста — мне совсем ничего не мешает это сделать. Или мешает?

Камри Семенова занимает привычное место на парковке. Не знаю, во сколько он вернулся, но сейчас за стеной тихо. Не стану с ним прощаться. Пусть всё останется так, как есть. Костя прав. Мы оба боимся привязаться к кому-то и потерять несмотря на то, что друг к другу всё же привязались. Когда я уеду, всё, что было между нами, в конце концов забудется. Сотрётся, оставшись смутными воспоминаниями. Приятными воспоминаниями. Если я когда-нибудь научусь по-настоящему улыбаться, то буду делать это вспоминая о нем.

Сейчас внутри пустота и апатия. Меланхолия, делающая мысли вязкими и рыхлыми как вчерашний снег. Шагая на работу по сугробам, которые успело намести за ночь, я пытаюсь собраться и взять себя в руки. Теперь, когда причина моего появления в отделе всем известна, нужно найти в себе силы объясниться с коллегами и руководом, свести к минимуму лишние эмоции и уточнения. Я ведь с самого начала знала, что мой перевод был временным, плохо представляя себе насколько. И вот: задача выполнена, меня ждёт краевое управление, а отдел Крылова продолжит своё существование в привычной лентяйско-лодырьской манере. Без меня.

Рассчитываю застать в отделе как можно меньше коллег — наверняка из-за столкновения сдачи дел с поимкой убийцы все разошлись ближе к утру. Но сразу понимаю, что уйти «по-английски» не выйдет: парковка заставлена машинами, шумит оргтехника, коридор истоптан следами, а витающий в воздухе аромат кофе такой стойкий, что легко может посоревноваться с ароматом из какой-нибудь кофейни.

— Алина? — выглядывает из кабинета Тетерин. — Зайди на минутку, есть разговор.

Только бы он не стал меня жалеть. Я чужую жалость и раньше терпеть не могла, а теперь еще и разреветься могу — с самого утра глаза на мокром месте. Но проявлять слабость сейчас — худший из вариантов.

Стараясь не думать о том, когда Паша, с учетом последних событий, в последний раз спал, я вхожу в кабинет. Здесь тоже пахнет кофе, но есть ещё один запах — тонкий, едва ощутимый аромат чистящего средства. Тихомиров был здесь. Возможно даже, совсем недавно.

— Час назад опера в изолятор увезли, — легко угадывает ход моих мыслей следователь. — На допросе плавает немного, но в целом признаёт. Хочу допросить тебя и провести с Тихомировым очную ставку.

— Будет лучше, если моё имя вообще не будет упомянуто в деле, Паш, — признаюсь я, скрещивая на груди руки. — Двух убийств достаточно для того, чтобы он получил наказание.

Тетерин со вздохом качает головой:

— Не получится, Алин. Во-первых, Валентин сам упоминает о тебе, а во-вторых, два убийства — это, конечно, хорошо, но два убийства и одно покушение — лучше. И ещё: мне всё-таки нужен твой кулон. Я его в осмотр вписал, сейчас сфотаю, приобщу и тебе на ответственное хранение отдам. — Заметив, что мне эта затея не нравится, Паша добавляет: — Пять минут, Алина. Честно. Больше не нужно.

В глубине души понимаю, что он прав: кулон — еще один вещдок — подтверждение вины Тихомирова. Одно из множества, но чем больше их будет, тем лучше. Я нехотя снимаю украшение с шеи и, задумчиво покачав на цепочке, как маятник, кладу на заваленный документами стол.

Теперь это — вещь со своей историей. Как Кольцо Всевластия из фэнтези Толкина. Не просто «кулон сестры», а еще и «кулон убийцы» и «кулон как у Семенова». И что-то подсказывает, что на этом приключения кулона не закончились.

— Тогда еще вот этот осмотри. — Я выкладываю из кармана джинсов потертое сердечко на цепочке. — Он принадлежал Саше Власовой. Я это в допросе Юли отражала.

— Хм-м-м, — неопределенно выдаёт Паша, рассматривая оба украшения, а я даю ему обещанные пять минут и направляюсь к себе.

В профессионализме Тетерина при имеющемся объеме доказательств я не сомневаюсь. Он разберется. Теперь разберётся. Заставит убийцу ответить за содеянное по закону. Это не вызывает особой радости, но не уверена, что задуши я Тихомирова, результат не был бы тем же. Теперь уже никогда не узнаю наверняка.

Документы на столе в том же порядке, в котором я оставила их вчера. Даже дело Деклешева никто не забрал — не до него пока. Захар тоже на своём месте, с нескончаемой кружкой кофе и дурацкой улыбкой. Единственное отличие — сонный Серегин, усевшийся на один из стульев для посетителей. При моем появлении коллеги резко замолкают, без труда дав понять, что обсуждали только что вчерашнее в частности или меня конкретно.

Я внутренне съеживаюсь, приготовившись к жалости или вопросам — с тактом и пониманием у этих двоих не очень. Ощетиниваюсь невидимыми иголками, как дикобраз. Смотрю на Захара и Кирилла, а они, в свою очередь — на меня. Так бараны разглядывают новые ворота, а следователи — опечатку в постановлении о предъявлении обвинения, копию которого уже вручили обвиняемому.

— Хорошо, что всё закончилось так, — первым не выдерживает Серегин. — Твоё появление перевернуло весь отдел с ног на голову. Теперь работать станет куда скучней.

— Мы волновались за тебя, Малина, — добавляет Захар, громко отпивая из кружки. — Представить себе не можешь, как мы с Киром офигели, когда впервые тебя увидели.

Это удивляет настолько, что я даже на идиотское прозвище, которым Скворчонок снова меня назвал, внимания не обращаю:

— Подождите… — Застываю на месте, осмысливая сказанное. — Вы с самого начала всё знали?

— Знали, конечно. — Хмуро скрещивает руки на груди Серегин. — И ладно бы поняли сразу, но ты же не объясняла ничего. Когда на утреннем совещании внезапно появляется копия трупа по делу, которое ты прекратил год назад, можно в лучшем случае уехать в психдиспансер, а в худшем — в реанимацию с инфарктом.

Но мне отчего-то нисколечко их не жаль. Я постукиваю пальцами по краю стола и пытаюсь представить, что было бы, расскажи они мне всё в самом начале. Нашла бы я убийцу? Или сдалась бы сразу, а дело Власовой расследовал бы кто-то другой? Но Кириллу я задаю другой вопрос:

— И почему ты промолчал?

— Я сказал Паше. — Серегин пожимает плечами. — Паша — Осипову, а Осипов — Крылову. Руковод позвонил в край