Холодное сердце - Нева Алтай

Адриано Руффо совершенно плевать на чувства других людей и на то, как его поступки влияют на окружающих — на то, что я ценю превыше всего.

Без угрызений совести он переступал через настоящие трупы ради достижения своих целей — то, что я не могла себе даже вообразить.

Судя по тому, что я видела до сих пор, думаю, он не способен испытывать ни малейшей заботы ни о ком, кроме себя — ни о другом человеке, может, даже о собственном питомце.

Зная всё это...

Как я вообще могла влюбиться в такого мужчину?

Не могла.

Правда же?

* * *

Сверкающая крыша особняка показывается над верхушками деревьев, когда массивные кованые ворота распахиваются, открывая путь по широкой подъездной аллее, вымощенной брусчаткой, к величественному поместью на берегу океана. Я тянусь за сумочкой, но пальцы натыкаются на что-то другое, лежащее на мягком сиденье. Взглянув вниз, я обнаруживаю небольшую книгу в кожаном переплете поверх тонкого ноутбука. Видимо, Адриано забыл их, когда мы пересаживались из машины в машину.

Нерешительно я беру книгу, поворачивая ее в руках, чтобы рассмотреть обложку. Похоже на какой-то дневник. Странно. Я бы никогда не представила своего мужа ведущим рукописный дневник или ежедневник, учитывая, насколько современен и напичкан техникой его корпоративный офис.

И только я собираюсь положить ее обратно, как машину трясет, она с визгом останавливается, и книга выскальзывает у меня из рук.

— Черт.

Впереди, снаружи, раздается сердитый лай. Наверное, Таффи. Хотя раньше он никогда так себя не вел, когда я возвращалась домой. Я тянусь за упавшей книгой, которая приземлилась обложкой вниз на пол машины, раскрывшись. Надеюсь, грязь не попала внутрь. Я поднимаю ее, переворачиваю и стряхиваю пыль или что там могло на нее попасть.

Ага, я была права. Это ежедневник. Дни недели и даты напечатаны крупным красным шрифтом в верхних внешних углах. На страницах аккуратным, разборчивым почерком сделаны лаконичные, точные записи. Интересно. Даже почерк Адриано Руффо такой же застегнутый на все пуговицы, как и он сам.

Я уже стряхнула пыль, когда мой взгляд цепляется за две цифры, обозначающие даты. Слева написано: 18. В правом углу помечено: 21. Кажется, страницы не хватает. Я раздвигаю половинки ежедневника шире, и точно — вдоль корешка идет узкая, неровная полоска, словно страницу вырвали.

Суматоха снаружи достигает нового уровня. Лай Таффи переходит в громкое рычание, а Тео через приоткрытое окно кричит кому-то, чтобы убрали собаку с дороги.

Всё это едва доходит до моего сознания, мое внимание полностью приковано к ежедневнику в моих руках. К жирному, классическому шрифту. К красной, напечатанной цифре даты несколько месяцев назад. К высококачественной бумаге, которая под подушечками пальцев кажется чуть толще обычного листа. Которая поразительно напоминает плотные страницы в клетку, которыми я любовалась по дороге домой после вечеров в «Аннексе». С красными датами в углах. И с днем недели, изображенным снизу. Суббота. Всегда суббота. День, когда я встречалась со своим молчаливым гостем. Страницы, которые тоже были вырваны из ежедневника. Те, на которых были записки для меня.

Это просто странное совпадение. Чистый, легко читаемый курсив Руффо совсем не похож на неряшливые каракули в тех записках.

Я листаю ежедневник, игнорируя записи, сделанные аккуратным почерком, мои глаза прикованы только к датам в верхних углах. Несколько недель подряд страница выходного дня отсутствует. Мои пальцы дрожат, пока я лихорадочно перелистываю книгу в кожаном переплете. Пять пропущенных субботних страниц. Следующие две на месте. Та, что после, вырвана.

Последнее место с отсутствующей страницей заставляет меня замереть. Это не суббота. А страница накануне дня моей с Адриано свадьбы. На предыдущей странице аккуратная запись о повторном звонке кому-то по имени Хатчинсон в Лондоне, а на следующей — субботней — грубо нацарапанный цветок и название собора, где проходила наша церемония. Но ни одна из этих деталей мне не интересна. Ни одна из них сейчас не важна. Важны отсутствующие части.

Пропавшие страницы, особенно последняя.

В ту пятницу вечером, как и во все другие вырванные даты, я встречалась с молчаливым гостем.

Не может быть.

Это... безумие. Я сошла с ума, раз вообще об этом думаю.

Поспешно я пролистываю старательно выведенные записи за прошлую неделю, а затем страницы предстоящих дней и недель, пока не добираюсь до конца книги. Последние листы просто в линейку, отведены для случайных заметок. И они заполнены массой информации.

Неряшливые напоминания.

Едва разборчивый почерк.

Каракули.

С наклоном влево и почти нечитаемые. Где «М» и «Н» выглядят практически идентичными. Где «О» и «А» почти неотличимы. Неровные. Небрежные. С почти злыми, длинными росчерками, перечеркивающими «Т».

Я знаю этот почерк.

И все же я отказываюсь в это верить. Этого недостаточно, чтобы подтвердить дикую идею, захлестнувшую мой разум.

Не окончательное доказательство.

Пока я не вижу нацарапанную заметку в самом низу страницы:

«Чайный сервиз на 6 персон. Примерно 15 лет.

Белый, с изображениями знаменитых европейских достопримечательностей.

Разбита — Эйфелева башня».

* * *

Адриано

— У меня что, вторая голова выросла?

Едва я произношу это, как раздается пронзительный скрип вилки по тарелке — жена выронила приборы и ударилась рукой о стол. Она тут же спохватывается, поднимает их и продолжает есть, не отрывая взгляда от своих каннеллони.

— Нет.

Я прищуриваюсь. С тех пор как я час назад вернулся домой, она ведет себя крайне странно. Во-первых, не пряталась в своих комнатах, как это у нее заведено. Наоборот, я застал ее на ступеньках черного хода: обхватив колени, она отрешенно смотрела на деревья. Стоило мне выйти из машины, как в ее широко распахнутых глазах вспыхнул странный, почти панический блеск. Но едва моя нога коснулась первой каменной ступени, она вскочила и юркнула в дом, не обронив ни слова. После такой встречи я уж никак не ждал, что она выйдет к ужину, однако, войдя в столовую, обнаружил Айрис уже там. А стоило нам сесть за стол, как она принялась украдкой разглядывать меня из-под ресниц, точно перед ней сидел призрак.

— Дело в собаке? — спрашиваю я.

В паре шагов от нас раздается утробное рычание. Я оборачиваюсь и вижу Таффи: пес развалился на полу и не сводит с меня глаз. Тео доложил, что случилось, когда он привез Айрис на моей машине. Чертов пес наотрез отказался уступать дорогу, устроив им тот самый прием, который приберегает исключительно для меня. Он вытворяет этот номер каждый раз, когда я возвращаюсь в поместье. Псина