Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

Николай распинался еще добрых полчаса. У бедного Степана голова пошла кругом, он лишь хлопал глазами, точно сова на свету. Наконец, он медленно поднялся и пробормотал: — Пойду я… лучше соль продавать… Он направился к выходу, бросив через плечо: — Пора мне в зале прибираться, к празднику готовить. Алексей кивнул, отпуская его.

Как только тяжелые шаги Степана стихли на лестнице, Алексей негромко спросил: — Когда воротился-то?

— Вчерась, под покровом ночи, — Николай схватил чашку, из которой пил Степан, жадно отхлебнул и тут же сплюнул: — Тьфу, гадость! Горько, как полынь.

Алексей усмехнулся: — Чай ли горький, или служба твоя несладка?

— Служба, Алексей Николаевич, служба — истинная каторга! — Николай скривился, точно от зубной боли. — Представь только: конец года, а я в Петербурге пороги обиваю, перед всяким титулярным советником спину гну. Он вдруг затянул на манер столичного актера: — Ох, извела меня кручина… погубила долюшка мужскую… Видно было, что в столице он не только в департаменты заглядывал, но и в ресторациях да театрах времени даром не терял.

— Полно тебе паясничать, — Алексей ласково, но твердо пресек его театральные изыски. — Полно. Давай к делу.

Николай мгновенно преобразился: веселость слетела, взгляд стал цепким. — Разве я мог для твоего батюшки не постараться? Всё устроено по первому разряду. И он принялся в подробностях излагать Алексею историю своего столичного вояжа.

А началось всё с Николая Павловича, Алексеева отца. Поступив в управу города на должность писца, он, наставляемый сыном, вел себя в высшей степени обходительно и щедро. Не прошло и полугода, как весь уезд заговорил о нем: «Николай Павлович — душа-человек, всё радеет о деле общем».

И вот, под конец года, старый письмоводитель, почтенный старик Петр Иваныч, засобирался на покой. Исправник, по обычаю, уговаривал его остаться, но старик, глядя на молодых да ретивых коллег, твердо решил: хватит. За долгие годы службы он успел «покормиться» и с истцов, и с ответчиков, скопил капиталец и теперь желал лишь одного — почивать в деревне да нянчить внуков.

Глава 77

Методы продвижения

В наш просвещенный век, сударь, на покой никого силком не удерживают — матушка Россия людьми богата, и на всякое место, едва оно освободится, десяток соискателей сыщется.

Посему городничий без лишних слов принял прошение старого письмоводителя Петра Иваныча, да лишь для проформы полюбопытствовал: кого, мол, тот видит своим преемником? Ведь в уездной канцелярии надворный советник — царь и бог: волен и казнить, и миловать, и самолично чиновников к делам определять.

Петр Иваныч поразмыслил малую толику. Из всех писцов, что под его началом корпели, Николай Павлович хоть и числился без году неделя, а к сердцу лежал ближе прочих. Мало того, что почерк у него был каллиграфический, а ум живой, так еще и в обхождении он был на редкость учтив. То и дело приглашал старика в трактир на чашку чаю с ромом, а уж к праздникам такие подношения выставлял, что у прочих коллег вместе взятых и вполовину того не набралось бы.

Как говорится, «рука руку моет», да и в способностях Николая Павловича сомнений не было. Вот старик и замолвил за него словечко перед господином исправником.

А городничему того и надобно было! Давеча виделся он с учителем Алексея и на вопрос об успехах воспитанника тот скромно молвил: — Нынче Алеша по знаниям своим в первых рядах среди кандидатов на чин стоит, да и к экзаменам в университете готов с избытком… Городинчий же знал: этот человек слов на ветер не бросает. «Стало быть, парень далеко пойдет», — рассудил городничий и решил заранее заручиться благодарностью будущего сановника, облагодетельствовав его родителя.

Так Николай Павлович и надел форменный сюртук, став во главе целого стола в управе — настоящим столоначальником уголовных дел! Теперь он был чиновником, занесенным в списки, и хотя должность его была не из высших, он предпочитал, чтобы его величали «господин секретарь» — оно как-то благороднее для уха.

Человеком он был скромным, и готов был на этом месте лет пять верой и правдой служить, дожидаясь вакансии. Но судьба, сударь, — дама капризная: коль решит обласкать, так не остановишь. Этой зимой третий человек в уезде, господин помощник городничего, вдруг объявил, что желает подать в отставку, дабы ехать в губернию и там, выдержав экзамен, пойти по «столбовой» дворянской дороге.

Надобно знать, что в те времена путь к чинам был тернист, но для людей служивых открывались лазейки. Коли ты чиновник при месте, начальство могло тебя «аттестовать» для экзамена, что давало право миновать мелкие чины и сразу метить в коллежские асессоры.

Городничий препятствовать не стал: хоть и жаль было терять помощника, да против амбиций не попрешь. Дал он ему подорожную, и тот теперь лишь ждал указа из палаты, чтобы уехать и засесть за учебники. Не выдержит экзамен — назад пути нет, придется иное поприще искать.

Весть о том, что место помощника городничего скоро станет вакантным, взорвала тишину уездной управы, точно петарда. Кто только не зарился на эту должность! И смотритель училищ, и письмоводители всех шести столов — восемь душ, и у каждого амбиции через край. Началось сущее столпотворение: каждый пустил в ход все свои связи и хитрости.

Правда,надзиратель, хоть и был человеком весомым, в грамоте был не силен, а должность эта требовала ежедневного купания в море бумаг. Так что реальных претендентов осталось семеро, и Николай Павлович среди них.

По совести говоря, Николай Павлович по стажу своему и метить туда не смел, но дух в нем взыграл. Должность письмоводителя — это лишь кусок хлеба, а вот помощник городничего — это уже мечта! Для него это был венец карьеры. В уезде, если не считать учителя гимназии, это было самое «чистое» и благородное место.

А всё отчего? Во-первых, начитались все исторических романов да повестей про славных секретарей и мудрых советников, что при дворе государевом блистали, вот и окружили эту должность ореолом романтики. А во-вторых, помощник городничего с простым людом общался мало, всё больше по бумагам да по отчетности. В отличие от того же квартального надзирателя или сборщика податей, он рук не марал, мужиков не распекал, оттого и репутация у него в народе была отменная, почти белоснежная.

Николай Павлович, хоть и окунулся в чиновничью жизнь, в душе оставался мечтателем и книжником. Честь и доброе имя для него были дороже всякого прибытка, посему жаждал он этого места со всей страстью истомленной по высокому положению души.

Однако же для