Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

ведь выслуга лет малая, вот и приходится за чужой счет банкеты закатывать. Он хлопнул себя по колену, вспомнив о главном: — Совсем за разговорами забыл! Батюшка велел кланяться и звал тебя с родителем к нам завтра — праздник же великий, надо поздравить по-соседски!

Алексей вздрогнул, взгляд его затуманился: — Двадцать седьмое декабря…

— Оно самое. Срок-то вышел.

Николай понимающе кивнул. Ведь более двух лет Алексей носил глубокий траур по матушке. В это горькое время не смел он ни в гимназию на экзамены являться, ни о женитьбе помышлять, ни даже в гости к соседям в праздники заглядывать — обычай требовал уединения. В прошлую зиму на его дверях висели печальные лазурные свитки с надписями о вечной скорби и сыновнем долге, а сам он проводил ночи за книгами, не смея нарушить тишину дома. Но теперь траурный срок миновал.

Эти два года, проведенные в строгом уединении и тишине, не прошли для Алексея даром — его познания в науках совершили истинный скачок, а ум отточился, точно дамасская сталь.

Пока друзья вели неспешную беседу, из соседней комнаты донеслось копошение. Дождавшись, когда Николай Павлович окончательно придет в себя после тяжелого сна, Алексей поспешил к нему с кувшином теплой воды да чистым полотенцем. Николай же, не теряя ни секунды, выложил батюшке все столичные новости. Услышав о благополучном исходе дела, Николай Павлович просиял так, точно ему в руки упала звезда с небосклона, и тут же вознамерился одарить племянника щедрым «наградным» по случаю праздника.

Алексей, однако, без лишних церемоний бросил на кровать свежее исподнее и чистый сюртук, проворчав: — Уж сумерки на дворе, батюшка. Полно вам радоваться, приводите себя в божеский вид — и в путь.

Николай Павлович, чувствуя за собой вину — ведь все последние дни он возвращался домой «на бровях», и именно сыну приходилось обмывать его и приводить в чувство, — лишь виновато переглянулся с Кинюшей. Он споро облачился в чистую сорочку, накинул стеганую поддевку и, бодро оправив усы, провозгласил: — Ну, с Богом! Идемте.

Когда они вышли на крыльцо, у ворот их уже поджидал отец Степана, Еремей. Алексей заранее предупредил соседа, что нынешний сочельник они проведут в гостях у семейства Морозовых. Еремей, сидевший на козлах просторных саней, приветливо кивнул: — Пожалуйте, господа, довезу с ветерком до самого дома Морозовых.

Николай Павлович уже было занес ногу, чтобы взобраться на сиденье, но Алексей опередил его: — Премного благодарны, дядя Еремей, но право, не стоит. У вас дома и так забот полон рот перед праздником, а нам тут ходу всего ничего — три квартала. Прогуляемся пешком. Сказав это, он незаметно ткнул Николая в бок, и тот подхватил: — И то верно! Нагуляем аппетит, чтобы у матушки моей за столом не ударить в грязь лицом.

Еремей лишь покачал головой: — Ну, как знаете. Тогда вечером приеду, заберу вас.

— И в этом нужды нет, — рассмеялся Николай. — И Николай Павлович, и Алеша нынче у нас ночевать останутся, места всем хватит.

— Ну, тогда завтра поутру за вами буду, — отец Степана был в своем упрямстве непоколебим.

Алексей почтительно поклонился: — Что ж, тогда завтра и свидимся, дядя Еремей.

Когда они отошли на порядочное расстояние и полозья саней перестали скрипеть вдалеке, Николай Павлович вдруг негромко, но твердо произнес: — Пора нам, Алеша, выкупать наше родовое гнездо.

Алексей лишь молча кивнул в ответ. Прежде он полагал, что со временем и ростом достатка их близость с семейством Степана станет лишь крепче и естественней. Однако жизнь рассудила иначе: чем выше становилось их положение в уезде, тем заметнее росла пропасть. Старики Еремей с женой уже не могли, как прежде, видеть в них просто соседей — в их голосах всё чаще звучало подобострастие, а в поклонах — неловкость.

Алексей меньше всего желал, чтобы родители его лучшего друга превратились в преданных слуг его дома. Именно поэтому он был полностью согласен с отцом: пришло время обрести свой собственный кров и вернуть семье былое достоинство.

Глава 79

Обряд

В уездном городке поговаривали: как только старого Домового с почестями в столицу спровадят, так и начинается время «испрашивания благословения». Для всякого истинно русского сердца в ту пору это было самое великое и торжественное празднество в году.

По совести говоря, обряд сей стоило бы назвать не просто «благословением», а скорее «зазыванием Фортуны на обед». И вот тут-то, сударь, во всей красе проявлялась разница между сословиями: всяк зазывал Божество по чину своему и кошельку.

Люди простые, мещане да небогатые купчишки, обходились малым: кусок свинины, живая рыбина да гусь — вот и весь «тройственный дар» небесам. Те, кто побогаче, выставляли «пятерицу». Но в таких знатных домах, как Морозовых, в ход шла «семерица» — тут уж и баран, и бычок, и кура, и утка, да всё непременно целиком, в полном составе.

Обряд в господском доме превращался в дело столь каверзное и хлопотное, что диву даешься: то ли Благую Силу задобрить хотели, то ли собственное тщеславие потешить таким изобилием.

Взять хоть подношения: свиное рыло должно непременно смотреть в потолок, гуси да утки — лежать «на коленях», вытянув шеи к иконам, точно в приветствии. А карпу живому, что символизировал «прыжок через порог к чинам», глаза заклеивали красной бумагой — не дай Бог, испугается Небесного Гостя! Несчастную живность сначала варили, а потом выкладывали на блюда в таких причудливых позах, что, будь они живы, вряд ли бы нашли в том хоть малое удовольствие.

Прежде чем звать Господа к трапезе, женщины в доме Морозовых расставляли посуду: в центре — те самые «семь даров», справа — нож да доска разделочная, слева — плошки с кровью птичьей. Сим означало, что заклание совершено специально для Гостя, и всё мясо, окромя несъедобного, принадлежит Ему одному.

Но ведь и Божеству мясное приедается! Посему рядом ставили десяток перемен из сельдерея, грибов да черемши. А ежели Ему покажется пресно — вот, извольте, блюдечко с солью, на коем два ломтя сушеного творога лежат: дескать, приправляйте, Ваше Сиятельство, по своему вкусу.

Опять же, какая трапеза без вина? Шесть чарок доброй наливки выставляли в ряд. А чтобы соль жажду не вызвала — три чашки чаю лучшего сорта. Тут же и калачи, и пироги подовые, и связка кренделей.

Казалось бы, стол ломится, ан нет! К десерту подавали плоды сушеные да моченые: тут и изюм, и персики, и яблоки, и лимоны заморские — всего по четыре вида, пока на столе и места свободного не оставалось, окромя крошечного пятачка в самом углу.

Тут только женщины смиренно удалялись, и к делу приступали