Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

Николай Павлович лишь сокрушенно покачал головой: — И то верно, не сообразил я с досады-то.

Надзиратель понимающе хмыкнул, выказывая полное сочувствие: — Дело житейское. С непривычки оно всегда так, а вперед умнее будете.

И, пользуясь случаем, принялся передавать приятелю свой богатый чиновничий опыт: — Вы сами посудите, почтенный: неужто мы с вами круглый год, не зная отдыха, от зари до зари в этой управе здоровье гробим ради несчастных двадцати рублей казенного жалованья в год?

Николай Павлович качнул головой: — Вестимо, нет.

Он уже было открыл рот, чтобы выспренно добавить: «Я службу несу ради блага обывателей уездных», да вовремя спохватился. Говорить такие речи надзирателю — всё равно что над лысым издеваться, только насмешишь человека. Посему он смолчал.

А надзиратель между тем продолжал, распаляясь всё пуще: — Скажу вам по секрету: у меня дома при самой строгой экономии меньше двадцати целковых в месяц никак не выходит. Ежели бы я только и делал, что у государства с ладошки эти гроши выпрашивал, так вся моя семья давно бы зубы на полку положила да святым духом питалась!

Николай Павлович про себя ехидно заметил: «Тебе бы, кум, поменьше полюбовниц да содержанок заводить, глядишь, и денег бы на всё хватало».

Однако надзиратель свои траты чрезмерными вовсе не считал, а во всем винил скупость государственной казны. Он продолжал с великим апломбом: — Посему плевать нам на это жалованье! Нам, дорогой мой, власть нужна!

Надзиратель победоносно огляделся и лицо его расплылось в довольной ухмылке: — В наши времена, Николай Павлович, выше власти ничего нет. Коль имеешь силу — перед тобой всяк спину гнет, всяк угодить норовит: один подношение тащит, другой дом уступает, третий девку красивую сосватает. А ежели наоборот? Ежели у тебя деньжата водятся, а чина да заступничества нет — так сиди и жди, пока у тебя и капиталец твой, и супружницу любезную средь бела дня отнимут, ха-ха-ха!..

Надзиратель закинул голову и залился громогласным, довольным смехом — видно было, что жизнь его течет на редкость весело.

Николай Павлович брезгливо поморщился и уже собирался было высказать приятелю всё, что думает о его «философии», но Алексей, стоявший за спиной родителя, незаметно, но чувствительно ткнул его пальцем в поясницу. Старик сдержался и проглотил готовое сорваться возражение.

Надзиратель же, отсмеявшись и окончательно потеряв бдительность от собственного величия, по-свойски хлопнул Николая Павловича по плечу: — Так что, дорогой мой, коли есть возможность — надобно власть брать да связями обрастать прямо сейчас. А то упустишь время — потом никаких локтей не укусишь, и у докторов лекарства от запоздалого сожаления не выпросишь.

Тут в разговор мягко вмешался Алексей. Он с вежливой улыбкой перекинулся с надзирателем парой пустячных праздничных фраз, ловко увел беседу в сторону от чиновничьих секретов и вскоре, чрезвычайно любезно раскланявшись, спровадил довольного надзирателя восвояси.

Глава 81

Вопрос жены

Едва лишь сани Надзирателя скрылись из виду, Николай Павлович круто повернулся к сыну и, насупив брови, строго произнес: — Ну а теперь ответь мне, Алеша: отчего ты мне давеча рта раскрыть не позволил? К чему эти недомолвки перед надзирателем?

Алексей лишь горько усмехнулся: — Батюшка, спорить с ним в тот миг — дело пустое и вредное. Словом его не переделаешь, а вот врага на ровном месте наживешь.

Николай Павлович еще пуще прежнего округлил глаза и в сердцах взмахнул руками: — Да ежели все чиновники на Руси мыслят так же, как этот супостат, так к какому черту мне это судейское кресло⁈ Пропади оно пропадом! Пойду обратно в деревню, землю пахать да рожь сеять!

Николай шутливо высунул язык и вставил: — Полно вам, дядюшка! На свете все вороны черны. Неужто вы средь этой стаи белого лебедя отыскать чаяли?

— Ну так и служить не стану! — запальчиво воскликнул Николай Павлович. — Я в управу шел для того, чтобы землякам помогать, а не ради слепой власти да сытого брюха! Не хочу, чтобы люди у меня за спиной плевались да проклинали весь наш род Морозовых до восемнадцатого колена! Он повернулся к сыну с твердым намерением: — Вот пройдут праздники, и я тотчас подам городничему прошение об отставке. С волками жить — по-волчьи выть, а я не волк!

Алексей в бессилии потер пальцами виски, выразительно зыркнул на Николая, который уже приготовился было горячо возразить старику, и мягко спросил: — Батюшка, а слыхали ли вы когда-нибудь старинную присказку?

— Какую еще присказку? — хмуро буркнул Николай Павлович.

— Чем выше чин — тем тоньше кожа; чем ниже чин — тем рожа дороже, — тихо проговорил Алексей. — Как раз мелкая приказная крапива — канцелярские писцы да квартальные — и отличаются самой черной душой, лютым беззаконием да бесстыдством. Большие же сановники себе такого не позволяют.

— Это отчего же? — Николай Павлович недоверчиво прищурился.

— Вы сами посудите, дядюшка, — подхватил Николай. — Высокий барин — он при должности, при деньгах, за тридцать лет службы всего наелся. Ему теперь подавай ордена, уважение в свете, да чтобы в газетах про его благодеяния писали ради доброй памяти в потомстве. А мелкий чиновник? Ему чинов высших не видать, славы — и подавно, терять нечего. Вот он и грабит обывателя дочиста, рвет кусок из горла, покуда при месте сидит. Как говорится: «Дерево без коры сохнет, а человек без стыда — весь мир покорит». Им бы карман набить, а до чести дела нет.

Николай Павлович слушал племянника, и лицо его становилось всё мрачнее. Он с тоской спросил: — И что же, неужто нет на эту нечисть никакой управы?

Николай развел руками и вздохнул: — Да они насквозь гнилые, сударь, только золото да силу признают. Толковать им про совесть да дворянскую честь — всё равно что глухому обедню служить. До скончания века не услышат.

Старик окончательно пал духом, но тут Алексей покачал головой: — И вовсе они не так безнадежны, Николай. С одной стороны — люди они тертые, а с другой — управиться с ними проще простого. Закон у них один: перед сильным гнуться, слабого жать! Христа ради их упрашивать — только время терять, им надобно силу показать. Чего они боятся, тем их и приструнить нужно. Юноша холодно усмехнулся: — Боятся места лишиться? Значит, надо держать их в таком страхе, чтобы они каждый день просыпались, как перед судом. Боятся за шкуру свою? Значит, пускай чувствуют, что над