Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

А вот к самому нужному — к искусству написания экзаменационных эссе — учитель его так и не подпустил. Алексей хоть и помалкивал, но в душе у него уже пожар полыхал от нетерпения. Он твердо решил: сегодня, под предлогом поздравления, припрет старика к стенке и спросит: «Батюшка, в следующем месяце уж экзамен уездный, неужто вы так и не научите меня эти чертовы сочинения писать?»

В таких раздумьях подошел он к дверям школы, да так и замер. У входа стояли двое незнакомцев в надвинутых на глаза шляпах. На плечах — широкие черные плащи, а на поясах — кривые сабли.

Алексей похолодел, нутром чуя неладное, но постарался сохранить самый беспечный вид. Он вежливо поклонился и спросил: — Дозволено ли мне войти, господа хорошие?

Тот, что стоял слева, смерил его ледяным взглядом — опасным и тягучим, точно яд кобры. От этого взора Алексею стало не по себе. Осмотрев юношу, незнакомец вновь уставился в пустоту перед собой, словно того и не существовало вовсе.

Алексей повторил вопрос: — Так можно ли пройти?

— Прочь отсюда, — процедил левый, сузив глаза, и в полумраке блеснули его неестественно белые зубы. — Убьем на месте, и спрашивать не станем.

Алексея обдало ледяным потом. Он воочию увидел в глазах этого человека полное презрение к чужой жизни. Отступив, он поспешил прочь.

Лишь отойдя на приличное расстояние, он обернулся: двое в черном по-прежнему стояли не шелохнувшись, точно изваяния.

Алексей со всех ног бросился искать старейшину рода. Тот как раз закончил прием гостей и отдыхал в боковой комнате. Позабыв про всякий этикет, юноша ворвался внутрь, плотно затворил дверь и зашептал:

— У наставника беда стряслась! У дверей его флигеля двое в черном стоят, при саблях, никого не пускают!

Старейшина Морозов вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Лицо его сделалось непроницаемым, и он глухо спросил: — Что за сабли? Как выглядели?

— На японские похожи, да только обух прямой, без изгиба, и сами они покороче будут, — принялся вспоминать Алексей, силясь унять дрожь.

Старейшина прикрыл глаза, и после долгого, гнетущего молчания из уст его вырвалось лишь три слова: — Жалованные мечи…

— Опричники Тайного приказа? — голос Алексея всё-таки сорвался. Вот уж от чьего имени по всему царству у младенцев в колыбели кровь стыла! Тайный приказ, чьим верным знаком и грозным отличием были эти самые короткие жалованные мечи, не знал пощады.

Старейшина тяжело кивнул: — Они… Всё-таки выследили, пришли.

От мысли, что эти ищейки явились средь бела дня, прошли в самую глубь усадьбы Морозовых, и никто из дворни даже ухом не повел, становилось не по себе. По спине пробежал липкий холодок.

— Неужто наставник в каком заговоре повинен? — у Алексея в голове зашумело, пред глазами так и поплыли страшные картины: казематы Петропавловки, дыба, пыточные клещи да плаха.

— Нет, сынок, не то, — старейшина не стал высмеивать испуг юноши. Ежели кто перед Тайным приказом колен не затрясет, так он либо безумец, либо смертник, обретший покой. Лицо старика сделалось суровым, как никогда: — Они не казнить его пришли. Они явились звать твоего учителя обратно на государеву службу, в чины.

В мыслях у Алексея тут же предстал образ его сурового, как каменное изваяние, наставника: в расшитом золотом кафтане с царского плеча, с черным кортиком на поясе и с нагайкой в руке. От такой картины юноша аж рот разинул. Лишь минуту спустя он сумел выдавить: — Да как же так? Учитель ведь — человек книжный, университетский… Какое отношение он к этим палачам имеет?

— Эх… — старейшина тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. — Моя в том вина. Всё из-за меня.

Алексей безмолвствовал, почтительно ожидая, пока старик совладает с нахлынувшим чувством раскаяния. Прошло немало времени, прежде чем Морозов-старший опустил руки и глухо произнес: — Ладно. Будущее нашего рода теперь на твои плечи ложится, Алеша. Посему скажу тебе всю правду, без утайки, дабы ты вперед осмотрительней был и дров не наломал.

Алексей кивнул, ловя каждое слово: — Слушаю вас, батюшка.

— Учитель твой здесь, в уезде, уже года четыре безвыездно кукует, — старейшина указал на стул напротив себя. — Положенный по закону траур по матери в двадцать семь месяцев уж как полтора года сошел. Ты не задумывался, отчего он всё в глуши сидит да школяров муштрует?

Алексей качнул головой: — Не ведаю, сударь.

— А дело в том, что еще два года назад из Сената приказ пришел — назначить его столоначальником в Юстиц-коллегию. Да только я этот указ под сукно спрятал, силой и мольбами удержал его в посаде, не пустил в столицу. Глаза старика наполнились глубокой кручиной: — Государь наш ныне умом совсем в божественное ушел, монастырскими делами да молитвами занят, а делами в заемных палатах да в Сенате заправляет клика темных дельцов и лихоимцев. Честному чиновнику, истинному ревнителю правды там места нет. А ты ведь знаешь нрав своего учителя! Ежели бы он в Питер явился — седмицы бы не прошло, как его со службы погнали. И ладно бы просто погнали, так ведь прямиком в казематы Тайной канцелярии или в подвалы Сыскного приказа угодил бы!

Алексей согласно кивнул. Тут спорить было не с чем — нрав у наставника и впрямь был такой, что скорее шея сломается, чем хребет погнется.

— По заведенному в государстве обычаю, — удрученно продолжал старейшина, — ежели чиновник опосля траура не желает тотчас в строй возвращаться, ему дозволено подать прошение, дескать, «от кручины великой здоровье подорвал, усердствовать в делах не имею сил». Мы с братом так поначалу и рассудили, и бумагу в столицу отписали.

Морозов-старший тяжело вздохнул, и лицо его подернулось тенью обиды: — Да только объявился в Питере один подлец, старинный недоброжелатель твоего наставника, коий спать спокойно не мог, зная, что брат в уезде прохлаждается. Накатал он донос в Тайный приказ, изволите видеть: «Морозов-де сказывается больным умышленно, а сам в душе держит дерзкие мысли и недовольство супротив государевой воли». Государь, выслушав сию клевету, разгневался не шуточно и велел Тайному приказу доставить ослушника в столицу под конвоем.

— Но коли так, батюшка, отчего же вы говорите, что его зовут в чины, а не на плаху? — недоумевал Алексей.

— А в том-то и чудо, что за брата пред государем нежданно замолвил слово сам граф Лукьянов, главный начальник Тайного приказа, — пояснил старейшина. — Он упросил государя не губить человека, а определить его на службу в собственную канцелярию Приказа. Ведомство-то огромное, бумаг, доносов да следственных дел —