Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

— А-а, стало быть, должность при штабе, чисто гражданская, — Алексей понимающе кивнул.

Надо сказать, сударь, что за последние два года имя графа Лукьянова гремело по всей империи. Об этом вельможе первого ранга ходили удивительные слухи: поговаривали, будто он рос вместе с государем с малых лет, был ему чуть ли не молочным братом, а однажды во время бунта в загородном дворце лично заслонил его от пули. Любовь и доверие царя к нему были безграничны, в чем легко можно было убедиться, едва взглянув на его бесчисленные титулы.

Ныне граф занимал посты шефа Тайного приказа, командующего Гвардейским корпусом и генерал-губернатора столицы. В его руках сходились все нити сыска и безопасности государства. Под его жестким началом даже вечно враждующие между собой Особые канцелярии и Тайные сыскные отделения приутихли и не смели носа высунуть. Силой своей он уступал разве что канцлеру Сухорукову, но по части близости к царскому уху стоял на целую голову выше.

Куда более удивительным было то, что о грозном начальнике опричников в народе и в Сенате шла на редкость добрая слава. Высшие чиновники хвалили его за «учтивость к ученым людям и радение о пользе государственной», а простые обыватели пересказывали легенды о том, как он «царя от изменников спас» да «хитростью извел лихого воеводу Колычева». Словом, являл он собой сущую диковинку среди вельмож Тайного приказа.

Конечно, только такому могущественному человеку было под силу унять монарший гнев и устроить университетского человека в сыскное ведомство так, чтобы петербургские чистоплюи-либералы не подняли крик на всю Россию.

— Да только учитель твой уперся — и ни в какую! — приглушив голос, посетовал старейшина. — Честь и доброе имя для него дороже жизни, и мысль о том, чтобы надеть мундир Тайного приказа и войти в это осиное гнездо, для него невыносима. Еще в декабре, перед самым Николиным днем, из столицы фельдъегерь с приказом прискакал, так брат его чуть ли не взашей вытолкал, наотрез отказавшись. Я еще тогда почуял, что добром это не кончится… Ну вот, дождались.

— И как же нам быть теперь, батюшка? — встревоженно спросил Алексей.

— Ничего не предпринимай… — бессильно махнул рукой старейшина. — В наших краях издавна твердят: «Лучше с самим чертом повздорить, чем опричнику дорогу перейти». Это первое правило для всякого, кто желает в живых остаться да чин сберечь. Не хочешь, чтобы усадьбу по бревнышку раскатали, а родню по миру пустили — сиди тихо и жди, чем дело кончится.

Алексей мрачно повиновался. Они так и остались сидеть в боковой комнате, боясь нарушить гнетущую тишину, покуда за окнами окончательно не стемнело. Наконец дверь приотворилась, и в комнату скользнул Роман, старший сын старейшины. Лицо его было бледным: — Батюшка, от дяди вести. Люди из Тайного приказа через него передать велели… Сам-то он их слушать не пожелал, заперся в кабинете. Офицер с ним битый час через дверь беседовал, увещевал, а после отбыл с миром. Сказал, через пару дней наведается снова.

— Брата-то… не обидели? Силу не применили? — с тревогой в голосе поднялся с места старейшина, потянув за рукав Алексея. — Пойдем, Алеша, проведаем его.

— Постойте, батюшка, не ходите, — поспешно перебил Роман. — Дядя сам просил передать, чтобы к нему сейчас никто не совался. Говорит, пускай сперва с мыслями соберется, дух переведет, тогда сам к вам выйдет. Офицер тот, к слову, оказался здешним губернским полковником Тайного приказа, держался весьма учтиво, так что за жизнь дяди можете не опасаться.

Раз уж сам наставник просил одиночества, старейшине и Алексею ничего не оставалось, как отказаться от своей затеи. Юноша посидел еще немного, послушал, как старик сокрушенно вздыхает да крестится на образа, после чего почтительно откланялся и побрел к себе.

Из-за этих тревожных вестей праздничное настроение улетучилось окончательно. Алексей поначалу хотел было навестить старую знакомую, седьмую дочку мельника, да заглянуть к Степану, но на душе было так муторно, что он передумал и просто завалился спать.

Все последующие дни он верным псом кружил около усадьбы наставника, стараясь разузнать хоть крупицу новостей. И дело было не только в почтении к старику Морозову. В те времена на Руси связь между учителем и учеником была покрепче кровных уз: коли наставник в опалу попадет, так и на ученике клеймо на всю жизнь останется. Судьбы их переплелись, точно корни старой ивы, — не разорвать.

Алексей теперь горько жалел, что в прошлой своей жизни, будучи успешным дельцом, тратил время лишь на кутежи да сделки. Читать бы ему побольше исторических хроник, глядишь, и знал бы про нынешние времена что-то сверх школьной программы… А так — помнил лишь имена пары царей да великих битв, а кто кому в Сенате подножки ставит да чья звезда к закату клонится — Бог весть. Ни выгоды извлечь, ни беду отвести.

«Ладно, — решил он после недолгой хандры, — буду действовать по совести, а там куда кривая вывезет». Успокоившись, он принялся рассуждать: как этот переполох отзовется на его будущем, на семье и на самом учителе.

Восьмого января Алексей собрался было выйти на пристань — проветриться, да прямо у порога его перехватили Трофим со Степаном. Степан, увидев друга, облегченно выдохнул: — Ты бы хоть весточку подал, что дом сменил! Кабы не Трофим, я бы тебя до вторых пришествий искал.

Алексей улыбнулся и пригласил гостя к чаю, но Степан лишь замахал руками: — Недосуг, Алеша! Батюшка велел тебя немедля доставить. Срочное дело у него к тебе, идем скорее.

Алексей попросил Трофима предупредить Николая Павловича, а сам поспешил вслед за Степаном.

Придя во флигель за школой, он увидел наставника. Тот, накинув на плечи старенький, потертый армяк, сидел посреди двора. Двое других сыновей учителя вместе с матушкой вовсю суетились в комнатах: паковали кастрюли, связывали тюки с перинами да подушками — словом, вовсю ладили дорожную кладь. Видно было, что семья собирается в дальний путь.

Алексей негромко поздоровался. Хотел было помочь Степану поднять тяжелый сундук, но учитель спустя минуту поднял голову и сухо произнес: — Оставь, Степан и сам справится. А ты, Алексей, возьми бумагу, перья да чернила и ступай в школу. Жди меня там. Сказав это, он поднялся и ушел в дом, бросив через плечо: — Сядь за первую парту.

Юноша послушно кивнул. Оставив свои вещи, он взял предложенные Степаном письменные приборы и осторожно вошел в зал «Тишины».

Хоть занятий не было уже больше недели, в школе не было ни пылинки. Окна