Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

проценты грабительские! И вот такой делец дорывается до власти… О чем он думает? О народе? Нет, он думает, как три шкуры с людей содрать, чтобы долг отдать да себе в карман насыпать! Какое ему дело до живых душ, когда у него в глазах одни рубли светятся?

— И к чему это привело? — голос учителя стал пугающе тихим. — Купцов обобрали до нитки, рыбаков загнали в угол, а неприкаянные вольнодумцы да мелкие чиновники, потерявшие надежду на правду, толпами бегут к пиратам, становясь их проводниками. Поговаривают, что среди этих «морских чертей» семеро из десяти — наши же люди, доведенные до отчаяния, и лишь трое — настоящие заморские разбойники. Вот оттого их и не выжечь каленым железом, оттого они и лютуют! Кабы не это лихоимство, породившее великую обиду в народе, разве пошли бы честные люди на союз с душегубами?

Наставник перевел дух, и каждое его слово теперь звучало твердо, точно удары молота по наковальне: — Ежели эту гнилую опухоль не вырезать сейчас, подобные нарывы покроют всё тело империи — от севера до юга. И тогда день, когда наше государство станет неизлечимым, уже не за горами.

Закончив свою долгую речь, он отчеканил: — Я еду в Петербург с одной целью: сойтись лицом к лицу с этим «первым и вторым канцлерами»!

Слушая наставника, Алексей окончательно всё понял: «Вот он — его последний урок». В душе он был согласен с учителем, но врожденная осторожность подсказывала: валить все беды огромной страны на одного-двух человек — дело сомнительное. Однако сейчас было не время для споров. Нужно было во что бы то ни стало выбить из головы старика эту самоубийственную затею.

Алексей напряженно размышлял, подбирая слова, и наконец осторожно заговорил: — Наставник… коли партия Сухоруковых так сильна, а люди чести разрознены и слабы, не разумнее ли будет на время уйти в тень? Затаиться, выждать момент, а не бросаться на рожон, подставляя голову под удар?

Лицо учителя исказилось от разочарования. Он-то ждал, что после его пламенной речи Алексей воспылает праведным гневом, а этот ученик, словно ледяной истукан, остался при своем и еще смеет советовать ему «не кипятиться». Учитель вспылил: — Ежели каждый будет лишь о своей шкуре печься да обиду в кулаке сжимать, когда же мы избавимся от этой напасти? Каждый день промедления — это лишний дюйм гнили в теле Отечества. А коли болезнь станет неизлечимой, что тогда⁈

— А где же наши «глашатаи правды»? — спросил Алексей. — В Сенате, в надзорных ведомствах сотни прокуроров да ревизоров. Неужто все они — прихвостни Сухорукова?

Ревизоры и глашатаи — важнейшая опора власти в те времена. В их обязанности входило надзирать за чинами и перечить даже самому государю, ежели тот неправ. Порой их слово весило больше, чем воля монарха.

— Конечно, нет! — учитель вскинул брови. — Только те, в ком совести ни на грош, примкнули к ним. Человек с искрой божьей в душе в такие игры не играет.

— Так отчего же они молчат? — Алексей нахмурился. Он чувствовал, что истина уже где-то рядом.

Наставник бессильно вздохнул: — Оттого, что после того памятного бунта, когда сотни чиновников вышли на площадь с протестом, государь отвернулся от ученых людей. Он стал карать «глашатаев» с лютой жестокостью. И когда остальные увидели, как ломают хребты самым стойким, они замолкли, точно рыбы. Кто же посмеет пойти против Сухорукова, зная, что за его спиной стоит… высочайшее доверие государя?

— Доверие государя… — медленно повторил Алексей и замолчал.

Эти слова подействовали на наставника как удар громом. Он замер, точно изваяние. Воздух в комнате словно застыл, и даже пламя лампы внезапно задрожало и притухло, погружая их в зловещие сумерки.

Алексей попал в самую точку: бороться с министром — это одно, а идти против воли самого царя — совсем другое.

В полумраке школы тусклый свет лампы ложился на лицо учителя. Он был человеком незаурядного ума и, конечно, мгновенно считал подтекст слов Алексея. Пережив первый шок, он порывался было опровергнуть эту крамольную мысль, но, как ни мучился, не мог подобрать достойных слов.

Старик сидел неподвижно, и тени на его лице сменяли друг друга: сначала растерянность, затем мучительная боль, колебание и, наконец, ледяная решимость. Прошло немало времени, прежде чем Алексей услышал его негромкий, размеренный голос: — Государь наш — монарх святой и мудрый. Он лишь временно ослеплен коварными временщиками, кои замутили чистую воду государственного правления. Стоит Его Величеству узреть истинное лицо старого лиса Сухорукова, как он немедью искоренит зло и вернет державу на праведный путь.

Алексей в это «ослепление» не верил ни на грош. Имея под рукой верных опричников из Тайного приказа, кои проникают всюду, государь, небось, точно знает, сколько рубах в сундуке у Сухорукова и сколько раз за ночь его сынок в кабаках буянит.

Юноша давно уже пытался разгадать натуру своего будущего «главного начальника». Еще когда нынешний царь, будучи лишь племянником покойного государя, взошел на престол, он не побоялся вступить в схватку с могущественным канцлером Лазаревым, который и возвел его на трон. В одиночку он противостоял всему Сенату в споре о «Великом чине» и за несколько лет прибрал к рукам абсолютную, безраздельную власть.

Спор о Великом чине: исторический конфликт, в котором император вопреки воле чиновников настоял на присвоении высокого титула своим покойным родителям, что позволило ему утвердить личную власть над госаппаратом.

Алексей был твердо убежден: называть такого правителя глупым или слабым — значит совершать роковую ошибку. Царь был мастером интриги и терпения. Он держал при себе Сухорукова лишь потому, что тот был удобен и полезен. И пока не найдется кто-то еще более покорный и сметливый, монарх будет терпеть этого «старого волка».

Но главное, что понял Алексей: этот государь был до мозга костей чертовски эгоистичен. Будь иначе, разве стал бы он десятилетиями не выходить к народу, запершись в покоях и тратя все силы и время на поиски призрачного эликсира бессмертия? Сам царь говаривал: «Я творю сие в посте и молитве, дабы вымолить благоденствие для подданных». Алексей же про себя усмехался: «Ты просто смекнул, что быть самодержцем — сладко, а вечным самодержцем — еще слаще. Вот и хочешь просидеть на троне тысячу лет, не давая места ни сыновьям, ни внукам».

Юноша уже подбирал слова, готовясь к самому дерзкому и опасному разговору в своей жизни — он хотел сорвать покровы с этой тайны и удержать наставника от поездки в столицу. Он был готов рискнуть, зная, что такой благородный муж, как учитель, никогда не выдаст их