Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— И вы, Луди, туда же… Вот что мне делать с вами⁈ Нельзя вам вставать! Ночи еще и половина не минула, успокойтесь!

Но Элоди не была согласна.

— Ему опасность грозит… Я… видела… Капитан Грейвз… он живой, он может ходить, он…

— Нет, Луди, доктор же сказал, что эта скотина ходить больше не сможет. И не навредит больше никому, слава Богу. Вы не верите своему мужу?

Нос шмыгнул сам собой. Ах, верно… Она же пожелала ему этого… И Эдмон уверял, что несчастный случай в буррене — это только случай…

И то, что он пришел к ней в сон… это просто сон. Ее сотрясла дрожь. Такой реальный сон…

Мойрин меж тем уселась рядом на полу, погладила Элоди по голове, и слезы потекли тихонько из глаз за уши.

— Ну?.. Верите же? Он вас так любит, Луди! — Мойра ей вытерла подушечкой большого пальца один мокрый висок, другой. — Вот я мечтаю о такой любви всю жизнь, а у меня только глупые тори на дороге валяются.

— Ты, малявка! Нет моих больше сил, подай сюда мою ногу!

— Ша! Лежать! Она пока не твоя!

— Почему это я глупый⁈ Это сасанах ваш совсем того — поперся на верную смерть спасать того, кто хотел повесить его жену.

— А ты молчи! Тебя он тоже спас. Был бы обычного ума — валяться тебе на пляже и умирать в мучениях.

— Лучше так, чем без ноги!

— Да ведь привез он тебе ногу, Оуэн, привез! Только попросил подождать еще несколько дней. И пойдешь себе на все четыре стороны, все только рады будут. Для тебя ведь доктор старается, а ты собака неблагодарная из Коннемары! И вообще — не ори — у мудрой Луди голова болит, ей покой нужен.

— Это я ору⁈.

— Мудрая Луди, вы как?.. — Мойрин с беспокойством заглянула ей в лицо. — Простите, мы так нашумели…

Жаркое препирательство вернуло Элоди к жизни — раскваситься вот так, той, что была ведьмой! Выше нос, Элоди. Это жизнь. Он так сказал, она говорила ему так. И это правда. Все люди так живут. С кошмарами, страхами, чувством вины — уместной и нет. И данная ее вина в отношении капитана и вправду совсем неуместна.

Он больше ни одной женщине не сможет причинить вреда.

— Ничего, — она попыталась приподняться на подушках, чтобы сесть. Мойрин помогла. — Просто… просто правда кошмар. Не страшно.

Мойрин понятливо закивала, поправляя на ней компресс. Умница-девушка по-прежнему одной рукой сжимала ее ладонь, и было так безопасно. Получается, дело не просто в Эдмоне. С людьми в принципе бывает безопасно. Не только плохо до ночного ужаса, но и хорошо, тепло, уютно. Вот как сейчас. Даже пусть несносный одноногий тори плюется ядом в воздух время от времени.

— Я когда в первый раз — тоже долго спать не могла, — призналась Мойрин, вздыхая. — Эшлин ругалась, что должна спать со мной, а не с мужем. Но спала, недельку. Я не отпускала. Это пройдет.

Элоди задохнулась, по-новому глядя на белокурую смешливую девчонку из паба.

— В первый раз… ты что ж…

— Ну а что, — засмеялась Мойра, поправляя платок, — думаете, в пабе лапушки сидят? Свои-то еще ничего, у Дермота разговор с ними короткий. Но сестрин муж не всегда рядом, да и залетные бывают, и потом тащат в сарай под пьяную руку, и солдаты вечно на лицо смазливое соблазнятся… И не всегда колено между ног помогает. Тут капитан просто пуганый… вами был. Мне повезло. Я крикнула, что однажды отсохнет у него… — она смутилась. — Ну, сами понимаете что. И он побелел и отступил. Вот и отсохло! — жизнерадостно завершила ирландка. — Небеса нас услышали наконец.

Сказать было нечего. Элоди невольно посмотрела на Оуэна и, наверное, увидела у него на лице собственное отражение: отвисшая челюсть и глаза навыкате.

— И… как ты с этим живешь? — не выдержал пораженный тори.

Мойра пожала плечами, поправила компресс на голове Элоди.

— А так же, как все, наверное. Что об этом думать? Было и было — что я могла?.. Отряхнулась, и пошла дальше. Вообще — за такое вешать должны этих скотов, а не нас. Повезло, что на сей раз нас спас доктор Эдмунд. Слышал бы ты, как мы пели «Розу с Черной реки», и какое было лицо священника! — она захохотала. — Вот так я повеселилась! Правда, Луди? Это было торжество справедливости!

Элоди улыбнулась с горечью в ответ на этот по-детски восторженный взгляд. Человек — это столько боли, о которой никто не знает, кроме ворчливой старшей сестры, вынужденной делить с тобой кровать. Столько мужества смеяться и дышать полной грудью, несмотря на сердечные кошмары. Быть человеком куда сложнее, чем быть ведьмой или богиней.

— Надеюсь, пастух получил свой черный пуддинг. Как его звали хоть?..

Тепло сжала Мойрину ладошку, а девушка продолжала, незаметно сжав в ответ:

— Шеймус с Серого Ущелья. Ой, как же Падди ругался на полоумного доктора-сасанаха! — захохотала до слез.

И попробуй пойми — слезы от смеха или от того, от чего плачут куда чаще?

— Мойрин, — позвал Оуэн неожиданно тихо.

Она отсмеялась и спросила вполне благосклонно:

— Ну, чего тебе еще, вредный тори?

— Больше тебя никто не обидит. Клянусь.

Настал черед Мойрин замолкать и удивляться. Но Оуэн уточнять признания не собирался: с трудом повернулся на бок, лицом к стене, и на этом все. Женщины переглянулись.

— Ну… — неловко укутала Мойрин и ее, заставляя опуститься на подушки ниже, — и вы спите, Луди. Доктор Хейл вернется. Такие, как он, всегда возвращаются: каждый фейри и Бог на его стороне.

* * *

Привычный к буррену Бран шел мерным шагом. Эдмунд смотрел на его покатый круп и хвост, время от времени охаживающий бока, на неестественно прямую спину Эя, вернувшегося в седло. На суетливого юнца Уилли, держащегося рядом и с суеверным страхом — и любопытством одновременно — вглядывающимся в темноту. Падди ехал рядом с Эдмундом и бы хмур как туча.

Фермер заявил, что раз уж берут его коней, то присматривать он за ними будет сам. Сасанахи — это всегда дурной глаз.

И бормотал, что будь его воля, он бы построил в Клэр стену до небес, чтоб эти «тщедушные лондонцы» не перли в буррен толпами.