Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— сказала я. — Если человек умер — ведьма виновата. Если выжил — тоже ведьма, просто хитрая.

Коль вдруг громко фыркнул.

— Похоже на плохую торговлю.

Рядом с ним Руна, которая не должна была приходить, конечно же стояла, спрятавшись за его локтем. Наши глаза встретились. Она быстро опустила голову, но не ушла.

Коль заметил мой взгляд и нахмурился так, будто я виновата в том, что его дочь выросла с собственными ногами.

Хравн повернулся к Эйрику.

— Ярл, ты видишь: она смеётся перед горем.

Фрейдис подняла голову.

Вот этого я боялась.

Она вышла вперёд медленно. Олав попытался удержать её, но она убрала его руку.

— Мой сын не смеётся, — сказала она.

Голос был сухой.

Совсем сухой.

— Он не пьёт воду. Не просит мать. Не держит палец. Он лежит холодный.

Я повернулась к ней.

— Я знаю.

— Нет, — сказала она. — Ты не знаешь. У тебя нет сына.

Слова ударили точно.

Я не ответила.

Она подошла ближе. Между нами осталось несколько шагов и целая смерть.

— Ты держала его, — сказала Фрейдис. — Я видела. Ты не ушла. Не бросила. И всё равно он умер.

— Да.

— Тогда почему другие живы?

Вот он.

Вопрос, на который невозможно ответить так, чтобы мать не возненавидела.

— Потому что болезнь не берёт всех одинаково. Потому что одних принесли раньше. Потому что одни смогли пить. Потому что у твоего сына было слишком мало сил, когда я начала.

Фрейдис смотрела на меня.

— Значит, если бы я пришла раньше…

— Возможно.

Олав закрыл глаза.

Кто-то в толпе тихо ахнул.

Я сделала шаг к ней.

— Но это не значит, что ты убила его.

Фрейдис дёрнулась.

— Не говори мне…

— Нет. Я скажу. Потому что иначе Хравн скажет за меня. Ты не убила его. Олав не убил его. Я не смогла спасти. Это правда. Но смерть ребёнка — не всегда чья-то вина.

Мой голос дрогнул.

Проклятье.

— Иногда она просто приходит раньше, чем помощь.

Фрейдис ударила меня.

Не сильно.

Ладонью по лицу.

Но после всех ран, бессонных ночей и страха удар вспыхнул белым.

Бьёрн шагнул вперёд.

Эйрик тоже.

Я подняла руку.

— Нет.

Фрейдис стояла передо мной и дышала так, будто сама только что вышла из ледяной воды.

— Я ненавижу тебя, — сказала она.

— Знаю.

— И Хравна ненавижу.

Вот теперь тинг замер по-настоящему.

Фрейдис повернулась к нему.

— Он сказал ждать. Сказал, дурное выйдет. Сказал, если я поверю ведьме, боги отвернутся. Я ждала. Мой сын слабел. Я ждала, потому что боялась. А потом понесла его к ней, когда он уже не мог плакать.

Хравн смотрел на неё спокойно.

Слишком спокойно.

— Горе путает память.

— Нет, — сказала Фрейдис. — Горе оставляет только то, что режет.

Олав встал рядом с ней.

Не взял за руку.

Просто встал.

И этого было достаточно.

Хравн понял, что этот огонь сейчас может пойти не туда.

Асгейр вышел вперёд мягко, почти лениво.

— Никто не спорит, что горе тяжело. Никто не спорит, что Вара умеет лечить. Я сам видел её руки в крови наших людей.

Он говорил не против меня.

И поэтому стал опаснее.

— Но разве вопрос только в этом? Человек может не желать зла и всё равно приносить беду. Чужая женщина может сама не знать, что идёт за ней следом. Болезнь. Раздор. Страх. Смерть. Если дом раскалывается из-за одного человека, разве не мудрее убрать этого человека до весны? Не убить. Не топить. Изгнать.

Хакон едва заметно кивнул.

Вот он.

Чистый вариант.

Без крови на руках.

Изгнание зимой.

Вежливая смерть.

Эйрик посмотрел на брата.

— И оставить детей без лекарки?

Асгейр развёл руками.

— До её прихода дети тоже жили.

— И умирали, — сказала Йорунн.

Асгейр улыбнулся ей почти ласково.

— Все умирают, Йорунн. Вопрос в том, сколько смертей дом готов терпеть ради женщины без рода.

Женщины зашептались.

Я поняла: он попал в слабое место.

Без рода.

Я могла лечить. Могла спорить. Могла спасать. Но здесь человек без рода всегда стоял на краю. Его легче толкнуть. За него некому мстить.

И тут Ингрид сделала шаг вперёд.

Не сильно.

Просто так, чтобы её увидели.

— У женщины без рода всё равно может быть долг, — сказала она.

Хакон медленно повернул к ней голову.

Ингрид не посмотрела на отца.

— Если её изгнать сейчас, кто будет отвечать за больных детей? Тора одна? Она сама признала, что методы Вары помогли. Кто будет отвечать за раненых? За Арни, который должен говорить?

Асгейр чуть склонил голову.

— Ты заступаешься за неё, Ингрид?

— Я заступаюсь за пользу, которую все видят и боятся назвать.

Вот это было неожиданно.

Даже для меня.

Хравн сразу понял, что разговор уходит.

— Польза не смывает нечистое.

— Тогда давайте говорить о нечистом, — сказал Свейн.

Старик вышел к носилкам Арни.

— Этот мальчик видел красную ткань у Хравна.

Толпа загудела.

Хравн поднял руку.

— Бред раненого, подхваченный ведьмой.

— Я ещё не умер, — прохрипел Арни.

Все повернулись.

Он открыл глаза. Свейн наклонился к нему, но Арни попытался подняться сам. Не смог. Я тут же подбежала.

— Лежать, идиот.

— На тинге… нельзя лежать.

— Тебе можно. У тебя дырка в боку.

Кто-то снова нервно хмыкнул.

Арни с трудом повернул голову к Камню.

— Я видел… после смерти Рагнхильд… Хравн прятал красный свёрток. В доме годи. Под идолом.

Хравн смотрел на него без злости.

И это было страшно.

— Ты был мальчишкой-трэллем, — сказал он. — Боялся теней и наказания. Теперь лежишь между жизнью и смертью, а ведьма шепчет тебе свои сны.

Арни попытался сказать ещё, но закашлялся. Кровь выступила на губах.

— Хватит, — сказала я. — Ему нельзя.

— Удобно, — мягко сказал Хравн. — Свидетель говорит только до того места, где начинается проверка.

Эйрик сделал шаг к нему.

— Проверка будет.

— Да, — сказал Хравн. — И не только ящик под идолом.

Он повернулся к людям.

— Если Вара говорит, что её знание несёт жизнь, пусть боги покажут знак. Если она чиста — больные дети переживут ночь. Если она лжёт — к рассвету умрёт ещё один. Тогда даже ты, Эйрик, не сможешь прятать её за своим плащом.

Меня