Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Лекарка говорит: ночь решит.

Эйрик кивнул.

— Тогда до тинга он будет под моей личной защитой.

— А я?

Он поднял глаза.

Вот теперь стало тихо по-настоящему.

— И ты.

Я почти рассмеялась.

— Снова защита.

— Да.

— С засовом, стражей и запретом ходить одной.

— Да.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Теперь — да.

— И всё равно?

Он долго молчал.

— Если я уберу стражу, Хравн или Асгейр используют тебя. Если оставлю — ты слышишь клетку. Я не знаю решения, которое не ранит тебя.

— Тогда спроси.

Он посмотрел на меня.

Я устало опустилась на лавку напротив Арни.

— Спроси, что я выберу из плохого.

Эйрик медленно кивнул.

— Что ты выберешь?

Я закрыла глаза на один вдох.

Вот так.

Не идеально.

Не красиво.

Но вопрос был задан.

— Стража остаётся у двери. Не в кладовой. Я хожу к больным детям и раненым. Со мной Аста или Гудрун. Не воин, который дышит мне в затылок. Арни никто не трогает без меня или Торы. Хравн к нему не подходит. Асгейр тоже. Если Арни проснётся, слышат его слова не только ты. Бьёрн. Гудрун. Свейн. И я.

— Хорошо.

Слишком быстро.

Я открыла глаза.

— Не торгуешься?

— Нет.

— Непривычно.

— Я учусь.

Вот опять.

Внутри что-то больно дрогнуло, но я сразу придавила это.

Нельзя.

Не сейчас.

Не перед тингом, где меня будут разбирать на части словами.

Эйрик повернулся к двери, потом остановился.

— Хальвдан знает, что ты вернулась.

Я сжала пальцы.

— И?

— Он не спит.

— Конечно.

— Он спросил, поймаю ли я тебя снова, если ты уйдёшь.

— Что ты сказал?

Эйрик посмотрел на меня через плечо.

— Сказал, что попробую сначала понять, почему ты уходишь.

Я молчала.

Потому что это было мало.

И много.

И поздно.

И всё равно важно.

Он вышел.

Дверь закрылась тихо.

Я сидела рядом с Арни и слушала, как за стеной просыпается утро.

До тинга оставался день.

И этот день оказался длиннее ночи.

Сначала пришла Тора.

Не с отваром. Не с ворчанием. С маленьким деревянным подносом, на котором лежали травы, кусок угля, несколько палочек и чашка такой крепкой горькой жидкости, что я поняла: это для меня.

— Пей, — сказала она.

— Если это яд, пожалуйста, уточните дозировку.

— Если бы я хотела тебя отравить, ты бы не успела пошутить.

— Логично.

Я выпила.

Чуть не закашлялась.

— Что это?

— То, что держит на ногах, когда мозгов не хватает лечь.

— У меня в мире это называлось кофе. И было вкуснее.

— В твоём мире всё вкуснее?

— Нет. Но кофе — да.

Тора села напротив.

— Хравн начнёт с детей.

Я поставила чашку.

Значит, пришла не ругаться.

— С умершего мальчика Олава?

— Да. Потом скажет, что болезнь пришла после того, как ты велела матерям не трогать детей. Потом — что ты выливала молоко. Потом — что ты шептала над водой.

— Я ругалась над водой.

— На тинге не шути.

— Я без шуток кого-нибудь ударю.

— Тогда лучше шути, но тише.

Я посмотрела на неё.

Тора говорила сухо, но глаза у неё были внимательные.

— Почему вы мне помогаете?

— Потому что Хравн врёт.

— Он и раньше врал.

— Раньше ложь держала порядок.

— А теперь?

Тора посмотрела на Арни.

— Теперь она убивает слишком близко к очагу.

Не “ты мне нравишься”.

Не “я на твоей стороне”.

Просто граница, которую старая знахарка наконец увидела.

Этого хватало.

Она взяла палочку и провела по столу линию.

— Он спросит: почему один умер, если ты лекарка?

— Потому что его принесли поздно и он потерял слишком много воды.

— Скажешь проще.

— Его тело высохло быстрее, чем я успела вернуть воду.

Тора кивнула.

— Хорошо. Он спросит: почему боги дали смерть одному и жизнь другим?

— Я не знаю, что дают боги.

— Опасно.

— Но знаю, что дали руки людей: грязную воду, общие чаши, позднюю помощь. И ещё знаю, что пятеро детей живы, потому что их поили.

Тора прищурилась.

— Лучше.

Она двигала палочки, будто раскладывала битву.

— Он спросит про курган.

— Я скажу, что искала тайну Лив.

— Нет.

— Почему?

— Потому что для людей это значит: ты ходила к мёртвым.

— А я ходила.

— Ты хочешь умереть честной?

— Желательно жить честной.

— Тогда говори: я искала то, что могло доказать смерть Рагнхильд не от родов.

Вот это прозвучало неожиданно.

От Торы.

Я посмотрела на неё.

— Вы скажете это на тинге?

Она отвела глаза.

— Если спросят.

— Тора.

— Не требуй от меня храбрости заранее. Я старая. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к собственной глупости.

Я едва заметно улыбнулась.

— Хорошо.

Она ткнула палочкой в стол.

— Хравн будет говорить о Лив. Не о тебе. О её отце. О предательстве. О слухах. О том, что её мать знала травы и ходила к старым камням.

— А я что?

— Не спорь с каждым слухом. Скажи: если Лив была виновна, покажите её преступление. Если я виновна, покажите моё. Не топите одну женщину за страх перед другой.

Я медленно выдохнула.

— Это хорошо.

— Я знаю.

Да. Скромности у нас в доме никто не преподавал.

После Торы пришла Гудрун.

С едой, которую я не просила, и с лицом человека, который уже решил, что я съем хотя бы часть, даже если придётся держать мне нос.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Я не спрашивала.

— У нас сегодня все такие заботливые, что страшно.

— На тинге голодная женщина говорит как раненая кошка. Тебе надо говорить как нож.

Она поставила передо мной хлеб, сыр и горячую похлёбку.

Я взяла ложку.

Гудрун осталась стоять.

— Что?

— Ешь.

— Вы будете смотреть?

— Да.

Пришлось есть.

Первые ложки шли через силу. Потом тело вдруг вспомнило, что оно не только боится, но и живёт. Горячее упало в желудок тяжёлым комком, но руки перестали дрожать чуть меньше.

Гудрун села.

— На тинге не смотри только на Эйрика.

Я подняла глаза.

— Я и не собиралась.

— Собиралась. Когда страшно, люди ищут того, кто может защитить.

— Я не…

— Не