Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

Раненого звали Арни.

Это выяснилось уже после того, как мы внесли его в дом, уложили на лавку в моей кладовой и почти час пытались не дать ему умереть.

До имени было не до имени.

Сначала — кровь.

Потом — холод.

Потом — дыхание, которое то появлялось, то исчезало так тихо, будто Арни сам не был уверен, стоит ли ему оставаться в этом мире.

Он был из людей Свейна. Один из тех, кто вернулся на корабле после стычки. Я вспомнила его только тогда, когда смыла с лица кровь: тёмные волосы, узкий шрам на подбородке, привычка смотреть в сторону двери, как у человека, который давно привык спать вполглаза.

Теперь он лежал на моей лавке, серый, с перевязанным боком, и каждый его вдох был для меня важнее любого тинга.

— Если он умрёт, — сказала я, меняя пропитанную кровью ткань, — Хравн скажет, что я заставила мёртвого лгать.

— Если он выживет, Хравн скажет то же самое, — ответила Тора.

Она сидела рядом, держала чашу с тёплой водой и выглядела так, будто за ночь постарела ещё на десять лет. Хотя, возможно, это я смотрела на всех через собственную усталость.

— Тогда пусть выживет хотя бы из вредности, — сказала я.

Арни не оценил шутку.

Он был без сознания.

У двери стояли двое стражников.

Двое.

Не один, как раньше.

Формально — чтобы охранять свидетеля.

Формально — чтобы никто не ворвался ко мне после камней.

Формально — чтобы Арни не добил тот, кто уже оставил его под лодкой.

Фактически — чтобы я не ушла.

Это даже не скрывали.

Бьёрн стоял у самой двери, скрестив руки на груди. Лицо у него было мрачное, как зимнее море.

— Ты можешь не смотреть так, будто я прямо сейчас вылезу через дымовое отверстие, — сказала я.

— Если бы там прошла твоя голова, я бы смотрел и туда.

— Лестно, что вы так высоко цените мои навыки побега.

— После сегодняшней ночи я ценю их выше, чем хотел бы.

Я затянула повязку.

Арни застонал, но не проснулся.

Хорошо.

Плохо.

Я уже перестала радоваться простым вещам без второго смысла.

Снаружи, в большом доме, гудели голоса. Люди не спали. После ночной находки у малого берега сон стал роскошью, а роскошь в Волчьем доме быстро превращалась в подозрение.

Хравн потребовал увидеть раненого.

Эйрик отказал.

Хравн сказал, что годи должен услышать слова умирающего, чтобы отличить бред от знака.

Эйрик ответил, что годи услышит их на тинге.

После этого стало так тихо, что даже я за дверью поняла: ярл только что бросил Хравну кость не в ноги, а в лицо.

Но тинг не отменил.

Вот это сидело под кожей.

Не отменил.

Я проверила лоб Арни. Жара пока не было. Рана чистая настолько, насколько могла быть чистой рана, найденная в снегу под лодкой.

— Он доживёт до утра? — спросил Бьёрн.

— Если повезёт.

— Мне не нравится это слово.

— Мне тоже. Но других у меня сегодня мало.

Тора молча протянула мне новую ткань.

Я посмотрела на неё.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Я ещё могу сказать что-нибудь неприятное.

— Очень жду. Без этого ночь неполная.

Она фыркнула.

Почти по-доброму.

И именно в этот момент в дверях появился Эйрик.

Я почувствовала его раньше, чем увидела. По тому, как Бьёрн чуть выпрямился. Как стражники стали тише. Как даже огонь у маленького очага будто решил гореть аккуратнее.

Эйрик вошёл в кладовую.

На нём всё ещё был плащ, мокрый от снега. Волосы потемнели у висков. Лицо — камень. Но глаза выдавали ночь.

Он посмотрел на Арни.

Потом на мои руки.

Потом на свёрток у стены.

Тот самый, с которым я пыталась уйти.

— Все выйдите, — сказал он.

Бьёрн даже не двинулся.

— Ярл…

— Ты останешься у двери. Не внутри.

Тора поднялась медленно.

— Если он начнёт кровить…

— Я позову, — сказала я.

Она посмотрела на меня так, будто не верила ни мне, ни Эйрику, ни миру в целом.

Потом всё-таки вышла.

Бьёрн последним закрыл дверь.

Не до конца.

Хорошо. Значит, если ярл решит меня придушить, свидетели хотя бы услышат.

Я вытерла руки о ткань.

— Если вы пришли спросить, собираюсь ли я снова бежать, ответ зависит от количества стражи и наличия свободных лодок.

Эйрик не улыбнулся.

— Я пришёл не за этим.

— Тогда за чем?

— Сказать то, что должен был сказать раньше.

Вот это было опасно.

Я уже знала: когда мужчины в этом доме начинали говорить “должен”, обычно кто-то терял свободу, кровь или право возражать.

— Говорите.

Он посмотрел на Арни.

— Я молчал у двери не потому, что хотел отдать тебя толпе.

— А потому что думал.

— Да.

Я усмехнулась.

Плохо. Устало.

— Прекрасное занятие. Особенно когда тебя тем временем обсуждают как ведьму, заразу и будущий труп.

Он принял удар молча.

— Я должен был понять, кто бросает камни, кто молчит, кто смотрит на Хравна, кто на Асгейра, кто ждёт моего приказа, а кто только повода.

— И поняли?

— Часть.

— Поздравляю.

Я хотела отвернуться, но не смогла. Слишком много злости скопилось внутри. Она требовала выхода, как гной из раны.

— Пока ты понимал, я снова была одна.

Он не ответил сразу.

Только сжал руку на ремне.

— Да, — сказал он наконец.

Одно слово.

И в нём не было защиты.

Не было “но”.

Не было “ты не понимаешь”.

Да.

Я вдруг почувствовала, как злость споткнулась. Не ушла. Нет. Просто не нашла, обо что удариться.

— Не споришь? — спросила я.

— Нет.

— Это новая пытка?

— Нет.

Он подошёл к столу, но не ближе.

Остановился там, где между нами оставалось место. После той ночи за ширмой он стал считать шаги. Слишком поздно. Но считал.

— Я оставил тебя одну, когда ты ждала “нет”. Я искал путь, где не будет крови своих людей. Но ты слышала только то, что уже слышала раньше: твою смерть можно обсуждать.

Горло сжало.

Я отвернулась к полке.

— Потому что её обсуждают.

— Да.

Снова.

Это его честное “да” было почти невыносимым.

— Тогда что изменилось? — спросила я.

— Арни.

Я посмотрела на раненого.

— Если он выживет.

— Он выживет?

— Я не бог.

—