Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

плащ, костяные подвески, волосы убраны назад. Ветер трепал края его одежды, но сам он казался неподвижным. Как ворон на мёртвой ветке.

Когда я подошла, разговоры стихли не сразу.

Это я заметила.

Эйрик тоже, наверное.

Он стоял перед Камнем, чуть в стороне от Хравна. Не у очага, не у двери, не в доме, где его слово гасило шум. Здесь люди пришли не слушать ярла. Здесь они пришли решать, можно ли верить женщине, которую ещё недавно хотели утопить.

Я сжала пальцы так сильно, что деревянный нож Хальвдана под плащом упёрся в бок.

Боль помогла.

Хальвдана здесь не было.

Слава всем возможным богам и санитарным правилам.

Эйрик поднял руку.

На этот раз люди замолчали быстрее.

— Мы собрались у Камня тинга, — сказал он. — Не у воды. Не у двери лекарки. Не с камнями в руках. Здесь говорят словами.

Хравн чуть склонил голову.

— И слушают богов.

— И людей, — ответил Эйрик.

Небольшая пауза.

Хорошо.

Очень маленькое, но хорошо.

Хравн вышел вперёд.

— Люди Храфнс-фьорда, вы знаете, почему мы здесь. В наш дом вошла женщина без рода и без правды. Её звали Лив Торстейндоттир — дочь предателя. Теперь она зовёт себя Варой. С её приходом заболел наследник. С её приходом кровь воинов пролилась в доме. С её приходом дети начали гореть от жара. Один ребёнок умер.

В толпе кто-то всхлипнул.

Фрейдис.

Теперь я знала её имя.

Мать мальчика Олава. Маленького, с веснушками на носу, которого я не смогла удержать.

Она стояла рядом с мужем, закутанная в серый платок. Глаза сухие, лицо пустое. Так выглядит горе, которое уже выплакало воду и оставило только соль.

Хравн не смотрел на неё.

Ему не нужно было.

Он пользовался её болью, как факелом.

— Она говорит о грязной воде, — продолжил он. — Но вода текла здесь до её прихода. Она говорит о чашах, но из этих чаш пили наши отцы. Она говорит о невидимой грязи, но все видят другое: где появляется она, там умирают.

Люди загудели.

Я вдохнула.

Не отвечать сразу.

Гудрун сказала: не бросайся на каждую верёвку, которую тебе кидают. Некоторые уже с петлёй.

Эйрик посмотрел на меня.

Потом на людей.

— Вара будет говорить.

Хравн повернулся к нему.

— Сначала должны говорить свободные люди.

— Она спасла моего сына, моих воинов, женщин и детей этого дома. Её голос будет услышан.

Слова легли на снег тяжело.

Не как просьба.

Как выбор.

Первый открытый.

У меня внутри что-то дрогнуло, но я не позволила себе посмотреть на него дольше одного вдоха.

Нельзя.

Гудрун сказала: не ищи защиту только в одном лице.

Я вышла вперёд.

Ветер сразу ударил под плащ. Горло пересохло. В толпе были лица, которые я знала: Сольвейг, Йорунн с мужем, Коль, Сигурд с перевязанной рукой, Хрольв, всё ещё ненавидящий меня за Кнута, но уже не бросающий камни. Олав. Фрейдис. Женщины, чьи дети ночью пили воду из моих рук.

И те, кто ждал, когда я скажу что-нибудь ведьминское.

— Я не буду говорить, что вам нельзя бояться, — сказала я.

Голос сначала вышел хриплым.

Я кашлянула.

— Я сама боюсь. Каждый день. Иногда каждый час. Когда ребёнок не пьёт. Когда рана чернеет. Когда человек перестаёт дышать. Когда в дверь летят камни.

Кто-то опустил глаза.

Не все.

Но несколько женщин — да.

— Хравн прав в одном. После моего прихода в доме стало больше страха. Но не потому, что я принесла болезнь. А потому, что я называю то, что раньше прятали за словами “судьба” и “воля богов”.

Хравн тихо усмехнулся.

— Слышите? Она судит судьбу.

— Нет, — сказала я. — Я говорю о воде.

Некоторые переглянулись.

Да. Смешно. Говорить о воде перед людьми, которые ждали рассказа о проклятиях.

— Дети заболели не все. Болели те, кто пил из одной чаши, ел одно и то же, находился рядом с больными и потом касался руками пищи. У них был жар, рвота, понос. Они теряли воду. Быстрее, чем мы успевали вернуть.

Я увидела непонимание.

Слишком много слов.

Проще.

— Тело ребёнка — как кожаный бурдюк. Если из него выливается вода, а внутрь не возвращается, он сохнет. Становится слабым. Холодеет даже при жаре. Потом сердце не может биться.

Фрейдис вздрогнула.

Я заставила себя смотреть не только на неё.

На всех.

— Я поила детей маленькими глотками. Кипячёной водой. Не потому, что это красиво. Не потому, что я шептала над ней. Потому что грязная вода может нести болезнь дальше. Общая чаша может нести болезнь дальше. Руки могут нести болезнь дальше.

— Наши матери пили эту воду! — крикнул кто-то.

— И ваши матери хоронили детей чаще, чем должны были.

Тишина ударила сразу.

Слишком резко?

Возможно.

Но слово уже вышло.

Я продолжила тише:

— Я не говорю, что раньше все были глупы. Я говорю, что мы можем делать иначе, если видим, что старое не спасает.

Тора бы, наверное, сказала: осторожнее.

Поздно.

Сольвейг вдруг вышла вперёд.

Не сильно. На один шаг.

— Моя рука не сгнила, — сказала она.

Люди повернулись к ней.

Она покраснела, но не отступила.

— Я боялась. Думала, ведьмин след. Она мыла рану. Было больно. Я её ненавидела. Потом рука зажила.

Сигурд поднял перевязанную руку.

— Моя тоже.

Кто-то хмыкнул:

— Твоя ещё не зажила.

— Но я жив, — огрызнулся Сигурд. — И пальцы двигаются. Хотите — покажу неприлично.

Несколько мужчин нервно рассмеялись.

Смех был короткий, но он сломал тяжесть.

Хравну это не понравилось.

— Раны воинов — не дети, — сказал он.

— Нет, — сказала Йорунн.

Она вышла из-за спин женщин. Бледная после родов, но упрямая. Рядом Эйнар держал свёрток с девочкой.

— Моя дочь дышит. Если бы Вара не пришла, её бы не было. И меня, может, тоже.

Хравн повернул голову.

— Ты говоришь под благодарностью.

— Да, — ответила Йорунн. — А ты — под страхом. Почему твой голос чище моего?

Тихий шум прошёл по женщинам.

Я чуть не выдохнула слишком громко.

Гудрун стояла у края круга с таким лицом, будто лично расставила каждое слово по лавкам и теперь проверяет, ровно ли стоит.

Хравн поднял руки.

— Я не отрицаю, что ведьма может исцелять, если ей это выгодно. Старые саги знают таких женщин. Они дают жизнь одной рукой и забирают другой.

— Удобно,