Сделано с любовью - Алиса Перова

Он сам всё про меня понял. А мне очень хотелось в тот же день забрать Лию с Кирюшей и сбежать, но я не смогла. Не могла поступить, как взбалмошная девчонка и расстроить папу, особенно в тот момент, когда ему стало всё ясно. Это было бы как расписаться в его правоте. Мне надо было продержаться хотя бы неделю.

Самый губительный в жизни наркотик – это привязанность к человеку. Сбежав из одной ловушки, я угодила в другую – укрылась в ней. И даже не заметила, как стала зависима от папиного одобрения и безоговорочного согласия. Да я бы спокойно пережила его злость, но растерялась, когда увидела разочарование… пренебрежение.

И я притихла, замкнулась – это оказалось несложно. У папы выдалась очень тяжелая трудовая неделя, и я изо всех сил старалась быть полезной и незаметной. Чтобы у него не возникло малейшего повода для раздражения и беспокойства, и чтобы, когда мы с девочками улетим, ему не захотелось бы облегчённо выдохнуть.

Что же тебе про меня ясно, папа?

Ночами я спала, как воробей на ветке, чутко улавливая каждый писк девочек. Все руки себе оттянула, предупреждая их малейшее недовольство, не позволяя им плакать – чтобы всегда сытые, сухие, обласканные. И чтобы не будили папу. Я просыпалась очень рано, готовила ему сытный и вкусный завтрак и с улыбкой провожала на работу. Целовала и обещала: «Мы тебя ждём». Но когда папа задерживался до ночи, это сильно облегчало мне жизнь.

Я до скрипа вылизывала всю квартиру, перестирала и переутюжила все вещи и бельё, изощрялась перед каждым ужином, стараясь сделать его изысканным, и радовалась, что папа не приезжает домой обедать. Иначе я сдохла бы. «Дочь, прекрати меня баловать, я тебя звал отдыхать, – говорил он. – Ну, если ты не хочешь выдёргивать Люсю из Воронцовска, давай я тебе хотя бы временную помощницу найду. Да как ты вообще с этими бандитками всё успеваешь?»

«С ними легко», – улыбаясь, врала и молилась, чтобы они не выросли такими же чокнутыми, как я.

Я поняла, что выдохлась, когда чуть не выбила себе плечо нунчаками. Казалось бы, я давно привыкла жить в сумасшедшем ритме, но организм никогда так не сбоил. Возможно, потому что раньше у меня не было проблем со сном. Уставшая, я вырубалась, едва прикоснувшись к подушке. Впрочем, и сейчас то же самое, только сон теперь стал очень чуткий и с частыми перерывами. Всё наладится, мне просто надо домой. И завтра я скажу об этом папе.

Целых восемь дней притворства с оголёнными нервами… Но я справилась!

Сегодня папа рано вернулся с работы и теперь забавляется с девчонками. Мобильник звонит, когда я наливаю кофе в папину любимую чашку. Это Кирилл. Он звонит мне каждый день и всегда в одно и то же время, но сегодня почему-то намного позднее. Девочки громко пищат, и я зависаю с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой…

– Айчик, – раздаётся папин голос совсем рядом, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Телефон улетает под стол, а папина чашка разлетается вдребезги, украшая мебель и пол ржавыми кофейными кляксами и обесценивая в один миг восемь дней моих стараний. Всё со мной ясно… Слёзы непроизвольно брызгают из глаз и, закрыв лицо ладонями, я обессиленно оседаю на пол и начинаю громко реветь.

* * *

Вчетвером мы расположились на полу гостиной. Я, как безвольная тряпичная кукла, замерла в баюкающих папиных объятиях. Я уже не плачу – отстранённо слушаю ласковое бормотание папы и зорко наблюдаю за Кирюшей. За этой егозой нужен глаз да глаз. В отличие от своей спокойной младшей сестрёнки Кирюшка, как реактивная обезьянка, на четырёх конечностях нарезает круги по гостиной. Пожевала шторы, погрызла ножку стула и снова возвращается к шторам – похоже, они вкуснее. Лиечке же нет никакого дела до исследований сестры – сидя рядом с нами, она сосредоточенно выковыривает глаз резиновому пупырчатому осьминогу, пробует чудище на вкус, бьет башкой об пол и разглядывает – ноги не отвалились. И снова в рот. Идиллия!

А папа, гладя меня по волосам, мурлычет полную чушь:

– Айчик, да будь моя воля, я б вас привязал к себе и вообще никуда не отпускал! Вы ж мои самые любимые девочки… думаешь, я готов отдать вас чужому мужику? А сказал… да что я там ляпнул-то? Я и не помню, дочь… может, я что-то другое имел в виду… Прости меня, дурака, да разве ж я могу тебя обидеть?.. – он тихо чмокает меня в ухо, прижимает крепче, а у меня щиплет в носу, и воздвигнутая мной стена идёт трещинами и стремительно осыпается под влиянием искренней и неуклюжей нежности. – Если хочешь, я про твоего скалолаза больше слова не скажу. Дочик, да не желаешь его и не надо! Мы что, без твоего Кирилла не проживём? Я и сам в состоянии о наших девчонках позаботиться! И всё у них будет самое лучшее – и школа, и университет, и шмотки, и тачки… да я для них черта лысого достану!

– Избалуешь…

– Обязательно избалую! Всё для вас сделаю! А от этих мужиков в доме только одни проблемы – то жрать им надо, то… чего-нибудь ещё, то носки посреди комнаты поставят… Да? И руки у них из задницы… О, пардон, юные барышни, – он влупил ладонью себе по губам и пробормотал в сторону Лиечки: – Я хотел сказать из попы.

– Кир не такой, – протестую я, удивляясь и не понимая, как мы договорились до носков.

А Лия, словно сообразив, что творится заговор против отца, отвлеклась от своего занятия и серьёзно посмотрела на болтливого Рябинина серыми, точь-в-точь, как у Кира, глазами.

Моя красотулечка! Надеюсь, твои глазки не потемнеют, как у сестрёнки.

Тем временем Кирюшка, притормозив у кресла, вцепилась крошечными пальчиками в подлокотник, подтягиваясь и пыхтя, как сердитый ёжик, встала на ножки и вгрызлась дёснами в кожаную обивку.

– Да ладно, не такой – тако-ой! – гнёт свою линию папа. – Поэтому пусть твой Ланевский найдёт себе какую-нибудь бестолочь и начпокает с ней новых детей, а эти только наши! Да?

– Пап, что за бред ты несёшь? – заглядываю в его глаза и до меня только-только начинает доходить, что он это несерьезно… или…

Но предательское воображение уже рисует белогривую кобылу Алёну – высокую, фигуристую, приторно красивую… и с парочкой мальчишек. Мужчины ведь всегда хотят сыновей?..