Офицер строгого режима - Ольга Тимофеева

Когда у него звонит телефон, смотрит на абонента.

- Черт, все, убежал, Вась, пойду пиздюлей получать, почему меня нет.

- Прости, - поджимаю виновато губу и слезаю со стола.

- Да, товарищ генерал-майор, Муромов, - уже сам себе открывает дверь и выходит.

 Глава 61

- Василиса, - звонит Люба после обеда. Но голос прям не ее.

- Да, детка.

- Я папе звонила, он занят очень.

- Что случилось? - сразу откладываю бумаги.

- Ничего. То есть.… сегодня у меня первый лед.

А.

Вот оно.

- И?

Молчит несколько секунд.

- Я боюсь.

И вот за это я ее сейчас люблю особенно сильно. За то, что не врет. Не говорит: “Все нормально”, не изображает чемпионку, которой ничего не страшно.

- Во сколько? Я приеду.

- Спасибо, Василиса. Тренер сказал приходить к шести.

- Давай там встретимся в полшестого и не накручивай себя.

- Я не накручиваю.

Улыбаюсь сама. Не накручиваю, но звоню, чтобы кто-то поддержал.

- Все. Не бойся. Мы с тобой эту ногу не для красоты два месяца собирали.

Когда захожу на каток, Люба уже сидит на лавке у бортика.

Коньки рядом, не на ногах.

Тренер что-то спокойно объясняет ей, но Люба почти не слушает. Смотрит на лед.

И так смотрит, будто перед ней не ровная белая площадка, а место преступления.

- Ну, что за лицо? - подхожу ближе.

Резко оборачивается.

- Вы приехали.

- Я же сказала.

- Здравствуйте, вы мама? - оборачивается ко мне тренер.

- Я…

- Да, мама, - отвечает за меня Люба.

Я не отнекиваюсь. Но мне приятно.

- Можете присутствовать на тренировке, но не вмешивайтесь в процесс.

- Хорошо, а могу я с ней поговорить несколько минут?

- Конечно. Люба, обувайся, через пять минут жду на льду.

Она берет конек, я опускаюсь на корточки рядом с ней.

- А вам можно? - кивает на мой живот.

После Муромова мне можно все.

И снова внизу живота приятное тепло, как его вспоминаю. Что за побочное явление от беременности. Лучше, конечно, чем токсикоз. Но тоже ненормально ходить все время озабоченной.

Провожу ладонью по голеностопу Любы, осторожно проверяю объем движения.

- Больно?

- Нет.

- Здесь?

- Нет.

- Здесь?

- Тоже нет.

- Стопу на себя.

Делает.

- От себя.

Делает.

- Наружу осторожно.

Слушается.

- Вот. А теперь посмотри на меня.

Неохотно поднимает глаза.

- Помнишь, с чего мы начинали?

- Я вообще на нее нормально наступить не могла.

- А ещё?

- Зажималась.

- Не нога зажималась. Ты вся зажималась. Стопа только честно сообщала, что хозяйка ей больше не доверяет.

Люба опускает взгляд.

- А сейчас?

- Сейчас все по-другому. Связки стабильны. Отека нет. Объем движения вернулся. Мышцы, которые держат голеностоп, мы с тобой включили. Баланс вернули. Опору вернули. Ты на одной ноге стоишь, приседаешь, переносишь вес, работаешь на нестабильной поверхности. Помнишь?

- Помню.

- А тело помнит лучше тебя.

Она снова смотрит на лед.

- А если я опять упаду?

- Упадешь и встанешь.

- Очень успокаивает.

- А что ты хочешь от меня услышать? Что фигуристы никогда не падают?

- Нет.

- Ты ещё сто раз упадешь. Вопрос не в падении. Вопрос в том, почему ты падаешь и что делаешь после. В прошлый раз ты вышла на лед с ногой, которую уже держал спазм, с головой, которая была вообще не здесь, и взрослыми людьми вокруг, которые должны были тебя остановить.

Она молчит.

- Сегодня все иначе. Сегодня никто тебя не гонит. Никому от тебя не нужна медаль через неделю. Сегодня твоя единственная задача - вспомнить лед и просто покататься. Если все нормально - сделать несколько простых элементов. Никаких прыжков. Никаких “а давайте я попробую”. Никаких доказательств себе, тренеру, папе, маме, мне и Международному олимпийскому комитету.

Люба улыбается. Смелее надевает конек.

Идет ко льду.

Муромов свое обещание сдержал - заявление на Дениса забрали. Мое растянулось. Обещала максимум два месяца, а в итоге получилось почти четыре.

Полтора мы потеряли, пока Люба решала, с кем останется, потом пришлось заново возвращать доверие к ноге. Но сейчас она готова. Иду с Любой до бортика.

- Я бы и на лед с тобой вышла. Но сама понимаешь, что падать мне нельзя никак.

- Я бы хотела, чтобы папа видел.

- Так я ему сниму, не волнуйся, и все отправлю. Давай, девочка, у тебя все получится, - целую ее в лоб и отпускаю.

Люба ставит одну ногу на лед. Потом вторую. Хватается за борт.

Стоит секунду. Две. Пять.

Потом осторожно переносит вес на больную когда-то ногу. Я вижу, как напрягаются плечи.

- Дыши, - говорю тихо.

Выдыхает.

Ещё раз переносит вес.

И вдруг отталкивается.

Совсем чуть-чуть.

Метр.

Второй.

Третий.

Потом оглядывается на меня.

Улыбается.

По-настоящему.

- Василиса Ярославовна!

- Что?

- Она держит!

Поднимаю палец вверх.

- Катись, Люба.

После того как расписались с Муромовым, я переехала к нему. Моя квартира так и стоит пока.

Денис бросил университет. Мой самый страшный кошмар сбылся.

Я все сделала, чтобы его оттуда не выгнали, а он ушел сам. На что получила вполне законный ответ, что я спасала его жизнь, которую выбрала за него же.

Для меня главное, что он не пошел по следу своего биологического отца - мошенника, который выбрал легкую дорогу и в итоге сел.

Муромов знал, конечно, эту историю, знал, чей Денис сын по крови, но никогда не напоминал мне об этом и не смотрел на моего мальчика как на будущую ошибку.

Наоборот, именно рядом с ним Денис нашел другой путь, дисциплину, дело, людей, на которых можно равняться. Кровь - это ещё не судьба.

Теперь я вижу сына два раза в год - на зимних и летних каникулах.

Но есть плюсы. Нет залетов. Нет прогулов. Нет плохой компании.

Пусть.

Потом Люба. Помню, как позвонила мне как-то вечером, когда ещё металась, с кем жить. Мне очень хотелось, чтобы с Ильей, потому что, как бы ни хорохорился, что отпустил дочь к жене, но скучал по ней.

- Я с Денисом разговаривала сегодня.

Ох. Пока мы с Муромовым разбирались, наши дети тоже сблизились.

- Мне он сегодня не звонил. Он тебя не обидел?

- Нет, это я ему позвонила. Хотела поговорить. Он тогда мне много