Офицер строгого режима - Ольга Тимофеева

- Что-то случилось, Люба?

- А вы с папой живете?

- Да.

Если сейчас попросит уйти от Муромова, потому что ей плохо, я и не знаю, что делать даже.

- Я очень скучаю по папе. Мама все время на тренировках. Я тут одна. И у неё тоже новый мужчина. И я так вспоминаю время, когда вы приходили, когда папа был… другой был. Улыбался, шутил. Я хочу к нему вернуться.

- Папа будет рад, если ты вернешься.

- Денис тоже сказал, что вы счастливые такие. И я поняла, что хочу, чтобы папа был счастлив. Пусть и не с мамой. Это как мама мне все время говорит присмотреться к кому-то. А мне Денис нравится, я его жду.

- Люб, у тебя есть мама. Я ее место не собираюсь занимать. Но мы с твоим папой правда любим друг друга, и нам хорошо. И мы бы очень хотели, чтобы ты жила с нами.

- А я вам мешать не буду? У вас же ребенок?

- Нет, конечно. Ты на Дениса не смотри, что он уехал, это его выбор.

- А вы на меня не обижаетесь, что я тогда так говорила?

- Я уже все забыла. У беременных, знаешь, память короткая.

Люба смеется.

- Спокойной ночи, Василиса.

- Спокойной, детка. Звони папе, говори, что хочешь вернуться. Он будет счастлив.

Теперь живем втроем, ну и две собаки.

Мы в отцы, конечно, ждали Графа, потому что рядом с Чайкой крутился именно он.

Правда, если включить здравый смысл, версия с Графом трещала по всем швам.

Он был огромный.

Она была размером с его совесть после украденной котлеты.

У них даже лапы существовали в разных масштабах. Граф мог одним хвостом случайно снести половину Чайкиной жизни, а не то что стать отцом ее будущих детей.

В принципе, у них физически не могло что-то получиться. Но про себя я тоже думала, что ничего не может получиться, а вон как вышло.

Тем более, когда мы съехали, Граф вел себя подозрительно.

Он не просто ходил за Чайкой. Он ее сопровождал.

Не давал ей резко спрыгивать с дивана. Ложился рядом, если она укладывалась на коврик. Отодвигал носом свою миску, когда ей вдруг хотелось проверить, не вкуснее ли у овчарки еда. Терпел, когда она садилась почти на него и всем видом показывала, что теперь в доме главный беременный организм - она.

Однажды он вообще вылизал ей ухо с таким терпением, будто в нем проснулась древняя отцовская программа.

Чайка благосклонно принимала уход и позволяла большой серьезной овчарке обслуживать свое маленькое белое величество. Если бы у собак были халаты и звонки для прислуги, Чайка точно бы звонила.

А потом, когда родились белые щенки с рыжей мордочкой, все вскрылось, и папа тут же признал отца. У той самой соседки, с которой они делили забор, жил мелкий рыжеватый пес с наглой мордой и сомнительной родословной. Этот проходимец давно ходил вдоль забора с видом артиста провинциального театра, который ждет своей главной роли, и лаял на всех подряд.

Чайка, видимо, оценила талант.

И пока все были уверены, что она приличная домашняя собака с белой шерстью и тонкой душевной организацией, она очень даже самостоятельно решила вопрос продолжения рода.

Граф к этому не имел никакого отношения.

Вообще.

Ни биологически, ни технически, ни, как выразился бы Муромов, процессуально.

Но самое смешное было в том, что сам Граф этого будто не знал.

Или знал, но считал неважным.

Он все равно ходил рядом. Все равно охранял. Все равно настораживался, если Чайка тяжело вздыхала. Все равно позволял ей командовать собой так, как Муромов позволял мне командовать им.

 Эпилог

Спустя четыре года

Муромов

- Вась, мы опаздываем.

Я стою в коридоре с ключами в зубах, курткой Андрюхи под мышкой, своей курткой на плече и пакетом, который Василиса велела взять обязательно.

Что в пакете - не знаю.

Но за годы брака я усвоил главное: если женщина сказала “возьми пакет”, надо брать и не задавать лишних вопросов. Особенно если у этой женщины есть опыт беременности, центр реабилитации, два сына, дочь, две собаки.

- Иду уже! - кричит из комнаты. - Андрюша, давай к папе!

По коридору навстречу несется мой трехлетний сын в одном ботинке и с деревянной машинкой в руке.

Подхватываю его на руки, усаживаю и обуваю второй ботинок.

- Вась, мы опаздываем, давай быстрее.

- Я уже почти.

Через минуту выходит в светлом пальто, волосы собраны на затылке, на ходу застегивает серьгу.

Мне кажется, что она, даже если бы пошла в спортивном костюме, была бы там самая красивая.

Смотрю. Любуюсь. Моя.

Надевает туфли.

Это так странно. Четыре года прошло. А я ее люблю, и мне нравится в ней все.

Нет в ней этого инфантилизма, обидчивости, капризности. Научились с ней говорить сразу как есть: нравится - не нравится.

Выдержать рядом начальника полиции непросто, но у неё получается.

Моя женщина. Любимая женщина.

Та самая, которую я чуть не потерял из-за собственного страха, упрямства и привычки решать за всех.

Та самая, которая научила меня сложнейшей операции в моей жизни: не лезть, когда не просят. Просто быть рядом.

Не всегда получается идеально.

Но я стараюсь.

- Я готова.

Сажаю сына на заднее сиденье, пристегиваю. Он тут же начинает объяснять своей машинке, что мы едем смотреть, как Люба будет “кататься быстро-быстро и не падать”.

Я закрываю дверь и на секунду задерживаюсь возле машины.

Сын.

У меня сын.

До сих пор иногда накрывает.

С Любой все было по-другому. Девочка. Бантики, открытки, маленькие подарки, поцелуйчики.

С Андрюхой другая вселенная.

Машинки. Рыбалка. “Папа, бах!” в тире на игрушечных мишенях. Вечно разбитые колени. Карманы, полные камней. Серьезные разговоры про то, почему Граф большой, а Чайка главная.

Я думал, в сорок с лишним стану старше.

А с ним почему-то молодею.

С ним.

С Василисой.

С этой нашей шумной, сложной, неидеальной, настоящей семьей.

Василиса стучит уже мне в окно.

- Муромов, поехали.

Да.

Сажусь в машину.

- Что-то случилось?

- Нет, так… задумался.

- Волнуешься?

- Немного, - завожу машину.

- Она готова.

- Знаю.

- Нога восстановлена. Техника чистая. Она уже взрослая. Психологический настрой тоже у неё на десяточку.

- Я все это знаю.

- Но все равно будешь сидеть с лицом, будто