Там, где кричат тихие сердца - Виктория Холлидей

моложе и вечный хаос, который создавали вокруг меня сестры, становился невыносимым, я мечтала о брате. Но сейчас Николо совсем не вызывает этого чувства. Он выглядит скучающим, равнодушным и отстраненным.

Трилби отходит от Кристиано и первой обнимает папу, Антонию, а потом и Николо.

— Поздравляю и добро пожаловать в нашу семью.

Я понимаю, что, наверное, тоже должна последовать ее примеру, хотя это последнее, чего мне сейчас хочется. Мне нужно хоть немного разобраться с происходящим. Андреас сжимает мою руку, а потом отпускает, позволяя пройти через комнату и сделать то же самое.

Когда я заключаю Антонию в объятия, я чувствую, как она дрожит. Я дарю ей небольшую, надеюсь, ободряющую улыбку, а потом неуверенно обнимаю своего нового сводного брата.

Бенито что-то шепчет Тесс на ухо, но она качает головой, отказываясь сдвинуться с места. Тогда он просто целует ее в шею.

Я смотрю на Бэмби, которая уставилась на папу, Антонию и Николо широко раскрытыми, полными слез глазами. И только сейчас я вспоминаю, насколько сильно она привязалась к нашему отцу. Будучи самой младшей в семье, Бэмби всегда окружали особой заботой. В папиных глазах она не могла ошибиться, и он баловал ее все эти годы. Это лишь усилилось, когда ее отношения с Аллегрой стали все более взрывоопасными. Они обе — женщины с огненным характером, которые любят так же яростно, как и ссорятся.

Но теперь она уже не единственное солнце в его орбите. У папы появилась новая любовь: Антония.

Взгляд Бэмби метается между папой и Антонией, словно она не в силах поверить в то, что только что услышала. Мое сердце сжимается. Она все еще так молода, но ей пришлось взрослеть слишком быстро, возможно, быстрее, чем остальным из нас.

В ее возрасте нам не приходилось сталкиваться с перспективой жизни в мафии. У нас хотя бы было несколько лет форы. А Бэмби приходится разбираться сразу со всем: гормоны, школьное давление, известность, которая идет в нагрузку к фамилии Ди Санто, и теперь еще роль падчерицы у новой матери.

Она вскакивает с кресла и бросает на них еще один гневный взгляд. В едва сдерживаемом раздражении сдергивает резинку с волос, и ее безумно длинные пряди падают на спину, а потом она выбегает из комнаты.

Никто больше не двигается, мы просто стоим или сидим в неловком молчании, не зная, как поступить.

Антония первая нарушает молчание:

— Я понимаю, что все это трудно принять и что это неожиданность.

Брови Тесс взлетают вверх.

— Я просто хочу вас всех успокоить, я люблю вашего отца и хочу сделать его таким же счастливым, каким он делает меня. Я не пришла, чтобы заменить кого-то или стереть прошлое. Оно — часть того, кто вы есть. Ваш отец вырастил четырех сильных, невероятных молодых женщин. Я горжусь тем, что стану частью вашей семьи.

— Мама.

Я поднимаю взгляд на Николо. Он бросает матери предостерегающий взгляд, будто не хочет, чтобы она продолжала. Потому что, по сути, она нам ничего не должна объяснять.

Она хмурится, но все же продолжает:

— Думаю, потребуется время, чтобы привыкнуть к этой идее. Но я рядом, если кто-то из вас захочет поговорить. Я с нетерпением жду, чтобы узнать вас лучше.

Я улыбаюсь ей ободряюще.

— Спасибо, Антония. Приятно это слышать.

Трилби прикусывает губу.

— Извините, я… мне нужно пойти проверить Бэмби.

— Я пойду с тобой, — говорю я.

— И я, — откликается Тесс, спрыгивая с коленей Бенито и выходя за нами.

Мы торопливо направляемся к саду за домом, точно зная, где искать Бэмби. Когда ей было шесть, папа построил для нее домик на дереве, и с тех пор это место всегда было ее тайным убежищем.

Он по-прежнему стоит там, прижавшись к старому дубу на краю сада, наполовину оплетенный плющом. Я не поднималась туда с тех пор, как умерла мама, но знаю: для Тесс и Бэмби этот домик был местом, куда они возвращались снова и снова.

Мы поднимаемся по лестнице и пробираемся внутрь крошечного домика. Я совершенно не одета для нью-йоркской ранней зимы, и поэтому держу руки крепко скрещенными на груди. Бэмби сидит, поджав колени и обхватив их руками, будто хочет исчезнуть в самой себе. Фонарик, который когда-то висел под крышей, все еще дрожит тусклым огоньком, едва живым на умирающей батарейке.

— Привет, Бэмби, — тихо произносит Трилби.

Она не поднимает головы. Голос звучит приглушенно, словно глушится тканью свитера.

— Как вы все можете вести себя так, будто это нормально?

Я сажусь рядом, скрестив ноги, и протягиваю руку, чтобы успокаивающе погладить ее по спине.

— Нет, конечно, — тихо говорю я.

Она резко поднимает голову и смотрит на меня и Трилби с упреком.

— Вы их поздравили, — выплевывает она.

Я лишь качаю головой. Сейчас не время объяснять, что вежливость иногда, всего лишь маска.

Ее щеки горят от слез, глаза покраснели и опухли.

— Он заменяет ее, — произносит она, голос дрожит. — Он заменяет маму. И всем все равно.

Я осторожно беру ее за руку и с облегчением чувствую, что она не отдергивает ее.

— Нам не все равно, Бэмби. Просто мы старше. У нас было больше времени, чтобы пережить злость. Папа не стирает маму из нашей памяти и не пытается занять ее место. Он лишь… продолжает жить дальше.

— Но она будет жить со мной, под нашей крышей, — жалобно тянет Бэмби. — И у нее есть сын. Что это значит? Что он теперь наш брат?

Тесс фыркает:

— Технически — да. Эмоционально? Вряд ли.

— Он мне не нравится, — быстро говорит Бэмби. — Он какой-то странный. Холодный. Он даже не поздоровался со мной.

— Ему, наверное, тоже некомфортно, — замечает Трилби. — Представляешь, вдруг получить в наследство четырех шумных, требовательных сестер?

Бэмби в ответ только рычит.

Я стряхиваю с ее волос листок.

— Все изменится, и нам придется это принять. Но скоро ты уедешь в колледж. У тебя будут новые друзья, новые заботы. Ты будешь писать нам, когда тебе что-то понадобится, и папа все равно будет отвечать на твои звонки раньше, чем на наши. — Я улыбаюсь. — Меняется не все.

Она опускает взгляд на руки.

— Я просто не хочу, чтобы меня забыли.

— Этого никогда не случится, — уверяю я ее.

Я рассматриваю ее хрупкую фигурку, огромные глаза, маленький курносый нос и пухлые губы. Наша младшая сестра, самая красивая из всех. Ее точно не забудут, за нее будут бороться. Но здесь, в ее семнадцать, в домике на дереве, который она до сих пор считает своим домом, это ничего не значит.