Голос извне - Саяна Кошкина

каждым годом эти мечты менялись: то я хотела выйти замуж на берегу океана, то за полярным кругом, то у жерла действующего вулкана, то на солончаке в Боливии, то на скалистых берегах Греции. В мечтах менялись локации, но не атмосфера — я хотела в этот момент быть любима и любить. С мужчиной, в котором буду уверена. С мужчиной, которого полюблю всем сердцем и приму душой. С мужчиной, который определенно точно будет человеком. В моих мечтах это всегда был союз сердец: без выгоды, без контрактов, без условий.

— Что не так? — подошел ближе Гросс и уже смелее притянул меня к себе за талию. Линии на его висках и шее засияли ярче. — Уже разочарована?

— Не дождешься, — хмыкнула и обняла Гросса в ответ. — Просто… это дико. Такой формат свадьбы для меня… в новинку. Никакой романтики и искренности. Словно я на допросе, а не на празднике новой жизни.

— А как у вас проходят свадьбы? — поинтересовался Гросс, увлекая меня на кресло.

Меня понесло, и я начала болтать без умолку. Говорила не для него, а для себя — чтобы снова почувствовать ту землю под ногами, тот запах цветов и надежды. Я с жаром описала белоснежное платье, в котором невеста чувствует себя принцессой всего на один день; смокинг жениха, в котором он кажется таким неловким и бесконечно милым; дрожь в руках, когда надеваешь кольцо; дурацкую традицию бросать букет, за которой гоняются незамужние подруги; горьковатый вкус шампанского и сладкий — свадебного торта.

Я рассказывала о смехе, о слёзах родителей, о первом танце под медленную песню; о том, как все кричат «Горько!». Я рисовала словами не ритуал, а чувство — всеобщее, шумное, немного сумасшедшее счастье, в котором два человека становятся центром мира не по указу системы, а по воле сердец. Я говорила, задыхаясь, пытаясь передать атмосферу… праздника.

Я болтала и тем самым старалась отсрочить действительно важный разговор — о том, что и как дальше. Иль слушал и не перебивал, он обнимал меня, поглаживая ладонями спину и бедра.

— Ты хочешь свадьбу? По вашим традициям? — уточнил, когда я выдохлась. — Ты же понимаешь, что это будет… энергозатратно? Тебе нужно серьезнее относиться к своему энергополю, Юля. И нет, это не запрет, а просто забота.

— Да я понимаю, — горько вздохнула. Мне пора принять тот факт, что я не на Земле.

— Ты прав, конечно же, просто… это сложно — один день быть в прошлом, а потом упасть, удариться головой и открыть глаза в фиксе в космосе. Привычки и характер менять сложно, как и менять миры.

— Я понимаю, — прикрыл глаза мой кхарец. — Но я надеюсь, что смогу сделать тебя счастливой в Империи. И то, что ты не просто привыкнешь, но и сможешь полюбить новую реальность.

Я замолчала и уткнулась Гроссу в шею. Все сложно, но нельзя просто взять и спрятаться за спиной адмирала. Нельзя перекинуть ответственность на кого-то другого. Нельзя закрыть глаза и вернуться домой. Новый путь, новая дорога, а жизнь не стоит на месте. Нужно двигаться даже если не знаешь, что будет в итоге.

— Я хотела уточнить, — отстранилась от Ильхома и набрала в рот побольше воздуха. — Как мы будем дальше? Ты переедешь ко мне? Или я к тебе? Или… как у вас происходит? Первая брачная ночь, медовый месяц? Как строиться быт? И что ты ожидаешь? Чего сам хочешь?

И кажется, задав эти вопросы, я только что сломала своего адмирала. Муж (о, черт, как непривычно!) застыл и завис. Неожиданно. Тот самый лёгкий, умиротворённый взгляд сменился паникой чистого, незнакомого мне раньше замешательства. Адмирал, планировавший межзвёздные манёвры и боевые операции, явно не планировал, где будут лежать его носки. Его рот приоткрылся, но не издал ни звука. Линии на его висках, только что мерцавшие ровным светом, начали пульсировать в беспорядочном ритме. Казалось, я задала не бытовые вопросы, а озвучила неразрешимую философскую задачу.

Глава 50

Юлия

— Ты… ты просила меня быть… собой, — медленно проговаривал Ильхом спустя несколько минут удушающей тишины. — И я затрудняюсь с ответом. Я знаю, как должно быть у кхарцев — послушание и команда от женщины. И когда ты спрашиваешь, чего я сам хочу… я в растерянности. Мне еще очень сложно принять тот факт, что я могу «хотеть». Не просто «хотеть», а выражать прямо свои желания. Это как тебе сложно принять новую реальность, так и мне трудно изменить свое мышление и воспитание, которое вбивалось в меня с детства.

Ильхом был искренен и совершенно потерян. Мы с ним оказались в ловушке собственных ценностей и убеждений. И неловко споткнулись о простой бытовой реализм.

— Ох, — потерла я вспотевшие руки о брюки.

— Я хотел бы остаться с тобой. Рядом, — выдавил из себя Гросс и его жемчужная кожа на лице порозовела. Такой грозный адмирал смутился, но я подавила улыбку, дабы не спугнуть момент его первых шагов к откровенности.

— У нас муж и жена всегда… живут вместе. И спят, соответственно, тоже, — мне было максимально неловко. Я даже не понимала, готова ли я сама к первой брачной ночи или нет.

— Мне нравится такой формат, — кивнул Ильхом. — Если ты не против, я переберусь к тебе. Сейчас я делю каюту с Тарималем.

— Адмирал «Араки» живет не один? Я думала, что высший чин вправе занять что-то… поудобнее, — отошли от темы, что дало передышку.

— Я отдал свою каюту маленькой землянке, — улыбнулся Гросс, с которого постепенно спадал ступор и неловкость.

— О, так я занимаю твою каюту? Что ж… Спасибо, — поблагодарила искренне. — Тогда у меня есть предложение. Пусть это будет наше первое совместное решение. Но если мы поймем, что такой формат нам не подходит, переиграем. Ты переезжаешь обратно, и мы пробуем… пробуем жить вместе. Заодно будет время узнать друг друга лучше.

— Я согласен, — кивнул Гросс и потянулся ко мне.

Его губы нашли мои не сразу — сначала они коснулись уголка рта, затем щеки, словно он заново изучал моё лицо. Но в этом колебании не было нерешительности — была вдумчивость, почти благоговение. А потом что-то щёлкнуло.

Его дыхание стало резче, ладонь, лежавшая у меня на талии, впилась в ткань футболки. Поцелуй из нежного превратился в жадный, требовательный. Он втянул в себя моё дыхание, мой стон, мою неуверенность. Я ответила той же монетой, вцепившись пальцами в его волосы, чувствуя грудью, как под тканью его формы напрягаются мышцы. Это была не ласка, а заявление, немое, но ясное: ты мой, я