Танец с огнем - Весела Костадинова

— Нет. Не фикция. Мы вошли в проект в начале этого года и уже есть успехи.

Лукьянов помолчал, закуривая сигарету — дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом старой бумаги и кофе.

— У нас конкретно: частник отремонтировал корпуса — новые окна, санузлы в блоках вместо общих на этаж, мебель, вентиляцию. Поставил оборудование для ЛФК, открыл мастерские — швейную, гончарную, даже компьютерный класс под присмотром. Питание стало лучше — не каша-размазня каждый день, а выбор на второе, фрукты чаще. Зарплаты медсестрам и санитарам подняли на 20–30 %, текучка упала. Да что там, я смог добрать несколько человек персонала. Наш ПНИ не самый большой, но сейчас… вполне укомплектованный. Так что да, плюсы очевидны.

— А минусы? — резво спросила Дана.

Лукьянов внимательно посмотрел на нее.

— А под запись — их нет, Алена Богдановна, — покачал он головой.

Дана вздохнула.

— А не под запись?

— Частник хочет отдачу — поэтому давит на показатели: больше «реабилитированных», меньше жалоб, красивее отчеты. Иногда экономит на мелочах — на расходниках, на персонале сверх нормы. Бюрократия никуда не делась — согласования, проверки, отчеты в три инстанции. И самое тяжелое: не все наши подопечные могут воспользоваться новыми возможностями. Тяжелые лежачие в «закрытом» отделении почти не замечают перемен — там по-прежнему старая койка, старая сиделка и старый запах. ГЧП покрывает не весь интернат, а только часть. Остальное — на старом бюджете, который год от года худеет. Я вынужден привлекать частных спонсоров, Алена Богдановна, НКО, волонтеров, но только системный подход может изменить эту ситуацию, понимаете? Именно поэтому я буду настаивать, чтоб о минусах вы не писали.

Дана внимательно посмотрела в усталые глаза мужчины и кивнула.

— Я поняла, Валерий Александрович. Я посетила два ПНИ до вас и…. понимаю о чем вы говорите. Ваши коллеги сказали мне примерно тоже самое, только до них вот спонсоры еще не дошли. И я не стану подвергать сомнению этот проект, напротив, сделаю все, что в моих силах, чтобы улучшить ситуацию.

Лукьянов вздохнул и поднялся с кресла, затушив сигарету.

— Пойдемте, покажу вам… это место. И расскажу про работу со спонсорами.

Они шли по длинным коридорам, освещенным яркими лампами — и это отличие от других ПНИ сразу ударило в глаза. Стали заметны и другие — свежий ремонт, чистые стены. Запах еды все так же резал нос, но в отличие от тех мест где Дана побывала раньше он был все-таки приятней. Полы — линолеум новый, без дыр и волн, местами даже с антискользящим покрытием. Двери в палаты и кабинеты — пластиковые, с нормальными ручками, а не старые деревянные, которые скрипели и цеплялись за косяки. По пути им встретилась группа из четырех человек — трое мужчин и женщина средних лет, — они шли медленно, держась за поручни, но без той апатии, которую Дана привыкла видеть: один даже улыбнулся ей уголком рта, другой тихо сказал что-то сопровождающему. Не восторг, но и не полная пустота в глазах.

Лукьянов не солгал — проект приносил пользу даже в таком усеченном виде. ГЧП здесь не превратило интернат в пятизвездочный отель, но дало возможность дышать чуть свободнее: частный партнер — крупная компания с инвестиционным фондом — вложил средства именно туда, где государство традиционно скупилось — в видимые улучшения, которые можно показать на отчетах и фото.

— Видите? — тихо сказал Лукьянов, когда они свернули к лестнице на второй этаж. — Не рай. Но уже не та клетка, в которой люди просто существуют.

Они зашли в большую палату на 10 мест, которая, однако, пустовала. Все койки аккуратно заправлены, подушки взбиты, тумбочки пустые — кроме одной. На ней сидела опустив голову молодая женщина. Остриженные волосы, тонкие черты ничего не выражающего лица.

Лукьянов внезапно запнулся, а после, крепко взял Дану за локоть и поторопил к выходу.

— Идемте, — он почти вытолкнул ту из палаты.

— Валерий Александрович, что случилось? — Дана не выдала себя ни голосом, ни жестом. — Я что-то не так…

— Дело не в вас, — сухо ответил он, подав губы. Остановился и посмотрел на нее долгим взглядом. — Эта женщина….

— Она опасна? — в лоб спросила Дана.

— Нет… — по затвердевшим скулам стало понятно, что он не доволен, и кто-то из персонала получит свое. — Она — новенькая. И не должна быть здесь.

— Красивая… — задумчиво вздохнула Дана, выглядывая на нее из-за его плеча. В голосе проскользнула невольная грусть и жалость. — Такая…. Красивая… неужели.

— У нее… — он сглотнул и тоже посмотрел на пациентку, — параноидальная шизофрения. Отягощенная алкоголизмом… и… простите…

— Я понимаю, — покачала головой Дана. — Понимаю, что вы не должны мне этого говорить. Давайте сделаем вид, что я ничего не видела.

Лукьянов с облегчением выдохнул, не отводя глаз от женщины. Та по-прежнему сидела на кровати, не реагируя на внешний мир.

— Очень красивая, — вздохнул он. — Иногда к нам и такие попадают. Но не в таком состоянии. Она отказывалась от еды и воды, а сейчас…. — он понизил голос, — считает себя… собакой.

Тошнота подкатила к горлу Даны тяжелым комком.

— Пойдемте отсюда, Алена Богдановна, — Лукьянов снова взял ее за руку, на этот раз деликатнее. — Варвара, — рыкнул он, — почему Нелюбина здесь?

Широким шагом он почти тащил за собой женщину к своему кабинету. Позади них забегал смущенный персонал.

Дана быстро завершила встречу, снова заверив Лукьянова, что многое останется только между ними. Тот выглядел смущенным, но проводил женщину до ворот.

Когда она села в машину, то ощутила, как дрожат ее колени. Но самое страшное было в том, что жалости она не чувствовала. Только легкое сожаление о том, что не удалось с Надей поговорить.

Впрочем, говорить с собакой было не о чем.

14

— Потрясающе, не так ли? — услышала Дана за спиной бархатный, низкий голос от которого по рукам и позвоночнику пробежали мурашки.

Освещенная яркими софитами коллекция, представленная Ювелирным домом Сокольского, завораживала. Не ценой материалов, не блеском драгоценных камней — гармонией и совершенством линий и форм. Всего две вещи, но Дана не могла отвести глаз.

Браслет лежал на черном бархате, будто выброшенный приливом на берег после шторма. Состаренное серебро, почти черное от патины, изгибалось неровными, живыми волнами — не идеальными, не симметричными, а такими, какими бывают настоящие волны: нервные, с внезапными гребнями и провалами. В самом сердце браслета — большой, почти двадцать пять карат, волосатик, прозрачный, как слеза, но внутри него золотисто-коричневые иглы рутила расходились радиально, словно лучи умирающего солнца или трещины в стекле, через которые вот-вот хлынет свет.