Танец с огнем - Весела Костадинова

Он подхватил сонного Ванечку на руки — одним движением, без церемоний, как будто мальчик был свертком. Ванечка пискнул, дернулся, но Самбуров уже шел к выходу, крепко прижимая ребенка к груди.

Один из парней — молодой, с короткой стрижкой и пустыми глазами — схватил Надю за локоть. Пальцы впились в кожу сквозь свитер, как тиски. Она тихо застонала от боли, но он даже не посмотрел на нее — просто потащил наружу, как куклу.

Бабки в салоне смотрели осуждающе, поджимая губы, перешептывались: «Господи, что ж это такое…», «Бедный мальчик…». Но никто не вмешался. Никто не крикнул. Никто не встал. Только проводили взглядами — испуганными, осуждающими, но бессильными.

Как только они оказались на улице, автобус тронулся, унося с собой свидетелей, оставляя испуганную женщину один на один с псами любовника.

Автомобиль Марата Надя узнала сразу. Он подъехал и затормозил на такой скорости, что поежились даже охранники.

Выскочил из машины — широкоплечий, яростный, красивый, злой. Его глаза горели от ярости и бешенства. Надя внутренне улыбнулась — дорога, она по-прежнему дорога ему, раз его так разозлил ее поступок.

Он подошел к ней, все еще почти висевшей в жесткой хватке безопасников.

А потом размахнувшись ударил по лицу.

Не ладонью. Кулаком.

Так бьют не женщину, так бьют боксерскую грушу.

В лице что-то хрустнуло. От жуткой, непереносимой боли Надя завыла, заскулила как щенок, которого пнули жестокой ногой.

Она дернулась, ноги подкосились, но охранники не дали ей упасть. Марат смотрел ей прямо в глаза, и впервые в жизни Наде стало страшно.

Не просто страшно, что он уйдет, что бросит ее. Нет. Это был животный, первородный ужас жертвы перед своим охотником. Он смотрел на нее не как на человека, не как на любовницу или любимую женщину. Он смотрел на нее выбирая место для удара.

И снова ударил. Теперь в живот. Коротко и быстро — профессиональный, выверенный удар, без лишнего замаха. Кулак вошел под ребра, как нож в масло, выбивая весь воздух из легких. Надя задохнулась — не крикнула, а именно захлебнулась, рот открылся, но звука не было. Мир сузился до черных кругов перед глазами, до судорожных попыток вдохнуть хоть глоток воздуха, до тошноты, которая подкатила к горлу волной. Она согнулась пополам, ноги подкосились и на этот раз она все-таки упала — прямо на горячую, пыльную землю, которая тут же забила ей нос и горло.

Марат стоял над ней — дыхание ровное, даже не сбилось. Костюм чистый, манжеты не запачканы. Только костяшки правой руки чуть покраснели.

— Что с сыном? — голос Марата был абсолютно без эмоциональным, как будто спрашивал о погоде.

— Он в машине, Марат Рустамович, — тут же отрапортовал Самбуров, равнодушно глядя на корчившуюся в грязи женщину. — Не пострадал, только маленько испугался.

— Хорошо, — Марат был по-прежнему равнодушен. — Везите его домой.

— А эту куда? — кивнул Самбуров на Надю.

Марат медленно повернул голову к своему безопаснику. Взгляд — мертвый, пустой, но уже с той самой искрой, которая появлялась перед тем, как он отдавал окончательный приказ.

— В подвал суку. На цепь. Без еды и воды.

Он произнес это спокойно, без крика, без злобы в голосе — просто факт. Как будто говорил о том, куда поставить машину или где оставить документы.

Развернулся и направился к автомобилю — широким, уверенным шагом, не обращая внимания на скулящую от ужаса любовницу, до которой, наконец, дошли его страшные слова.

12

Капли падали на холодный бетонный пол как метроном, отсчитывая одно им известное время.

Кап-кап-кап.

Падали, разбивались, превращались в маленькую лужу, которая стекала куда-то в темноту, сводила с ума, доводила до исступления.

Кап-кап-кап.

Женщина, прикованная к бетонной стене за шею, тяжело сглотнула. Цепь была короткой — ровно настолько, чтобы она могла сидеть, но не встать полностью. Металлический ошейник врезался в кожу, натирал до мяса, но она уже не чувствовала боли — только тупое, постоянное давление.

Нечем. Ни слюны не осталось, ни воли.

Сначала она кричала, потом плакала, потом угрожала, потом умоляла. Все было без толку. О ней забыли.

А потом она начала умирать.

Пересохли губы — трескались, кровоточили, каждый вдох отдавался резкой болью, как будто по ним водили наждачкой. Резало желудок — пустой, судорожно сжимающийся, будто кто-то внутри выкручивал его наизнанку. Кружилась голова — медленно, тошнотворно, стены качались, потолок приближался и удалялся, как в кошмаре.

Она уже не знала, сколько прошло времени.

Час? День? Два?

Свет в подвале не выключался никогда — тусклая лампочка под потолком горела постоянно, безжалостно, выжигая глаза. Ни окна, ни щели, ни намека на день или ночь. Только капли.

Кап-кап-кап.

Дотянутся бы, достать немного воды… только губы смочить… только…

Нет, цепь слишком короткая. Не дотянутся, не достать, только силы уйдут. А нужно дожить. Ей принесут воду-только несколько глотков, но принесут.

Чтобы она умирала подольше.

Она знала это.

Кап-кап-кап.

Сколько она здесь?

Дни? Месяцы? Годы?

Нет уже разницы. Нет уже ее. Только оболочка.

Только оболочка.

Тело — высохшее, легкое, как сухая трава. Кожа на руках и ногах натянулась, обтягивая кости, как пергамент. Ребра торчали под грудью так, что каждый вдох отдавался болью. Волосы — спутанные, грязные, слипшиеся от пота и крови — падали на лицо серыми прядями. Глаза ввалились, губы потрескались до мяса, язык распух и лежал во рту чужеродным куском.

Она больше не кричала.

Не плакала. Не умоляла.

Только слушала.

Кап-кап-кап.

Марат удовлетворенно вытянулся на прохладных простынях, медленно поглаживая изящное тело девушки рядом лежащее рядом с ним. Тоненькая талия, высокая, но маленькая грудть, помещавшаяся в ладони, тонкая шея с трогательным пушком, переходящим в волосы на затылке. Маленькие ушки, которые он только что целовал. Пальца пробежались по позвонкам и лопаткам, останавливаясь на синеющем на фоне белой кожи синяке. Погладили, стерли капельку крови.

Второй рукой Марат так же бережно погладил еще один свой след — на плече.

— Прости, маленькая, — прошептал на ухо девушке, из глаза которой выкатилась слеза. — Прости… я перестарался….

Кира повернулась к нему, невольно шмыгнув носом — совсем как девочка.

— Я каждый твой шрамик вылечу, — он наклонился над ней и заглянул в глаза, осторожно убирая прядь светлых волос с ее лица. — Сорвался… хотел тебя… слишком сильно.

— Ничего, — прошептала девушка, задевая дрожащей рукой его красивое лицо. Голос был хрипловатым от слез и криков, которые она пыталась сдерживать. Она постаралась найти позу, в которой было бы не так больно, но каждое движение