Танец с огнем - Весела Костадинова

о тебе, от одного его похотливого взгляда в твою сторону мне хочется убивать. Потому что я знаю, что он такое! Потому что даже его любопытство, которое касается тебя — ядовито. Оно разъедает. Дана… я боюсь. Не его. И не за себя. Я боюсь за тебя!

Дана чувствовала его тепло через ткань, и чувствовала свою, поднимающуюся из глубин, темноту.

Но не только это. Внезапно что-то случилось с ней, словно она вспомнила, впервые за пять лет испытала то, что казалось, умерло в ней навсегда. Острое, яркое влечение. От силы, от власти, которую этот человек до сих пор имел над ней.

А он вдруг уткнулся лицом в изгиб мокрой шеи, заставив ее едва не охнуть от накатившей мощной волны.

— Ты правда считаешь, что я все могу забыть, да, Яров? — едва сдерживая тяжелое дыхание ядовито зарычала она, пытаясь вырваться, оттолкнуть, но он держал крепко. И от этого захвата ее кровь забурлила внутри. — Забыть, как ты насиловал меня?! Как унижал! — она едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик. — Как называл вещью, куклой? Забыть, как ты методично разламывал меня, добивая то, что не добил Марат… Забыть… как каждый день приносил с собой ужас…. Непонимание, что меня ждет через день, через час, через минуту. Ты это мне сейчас предлагаешь забыть и поехать с тобой? С тобой? Ты всерьез веришь, Яров, что у нас есть хоть шанс на… хоть на что-то?

Он молчал, только по тому как двигалась грудь, она понимала, что он слышит каждое ее слово.

— Даже если бы Марат сдох, Яров, под своей бабой или на ней, даже если бы… я скорее прыгну в реку, чем позволю тебе снова прикоснуться ко мне. Меня тошнит от тебя! Физически, не фигурально. И тот факт, что однажды ты сумел доставить мне оргазм, ничего в наших отношениях не меняет. Если ты еще раз попробуешь провернуть такой финт, как сегодня, — голос резал и душил ее самое, — богом клянусь, я уничтожу и тебя, Яров. Утащу за собой. Стравлю вас с Маратом и буду наблюдать, как вы выгрызаете друг у друга кадык. С удовольствием.

Он молчал, окаменевший.

Дана вырвалась из стальной хватки.

— Никогда больше не смей задевать меня. Трахай кого хочешь, в каких угодно позах, но ко мне больше не приближайся. То, что по случайности и злой шутке судьбы мы на одной стороне, пока, — она посмотрела с отвращением прямо в темные глаза, — всего лишь временная и вынужденная мера. А после, Яров… — она поджала губы, — я подумаю, не заняться ли тобой. Может, если и ты сдохнешь — я смогу хоть как-то дышать!

С этими словами она вышла под дождь и не заботясь ни о чем пошла в сторону шоссе, по дороге вызывая такси. Такси нашлось быстро — желтое, с запотевшими стеклами. Она села на заднее сиденье, оставляя мокрые следы на обивке. Водитель бросил короткий взгляд в зеркало, но ничего не сказал — в Москве ночью под таким ливнем все выглядят примерно одинаково: уставшие, промокшие, чужие.

Дорога домой прошла в молчании. Дана смотрела в окно, где дождь рисовал размытые огни города. Ни мыслей, ни чувств — только тупая, освобождающая пустота.

Дома она даже не включила свет в коридоре. Сбросила туфельки у порога — они шлепнулись с тяжелым, мокрым звуком — и сразу прошла в ванную. Только там, под резким светом лампы над зеркалом, она поняла, что так и пришла в его пиджаке.

Черная ткань, все еще хранящая тепло его тела, пропиталась дождем и теперь висела на ней, как чужая кожа. Она медленно села на край ванны. Колени задрожали. Голова качнулась — раз, другой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Потом она взялась за лацканы и сбросила тяжелую мокрую ткань на пол.

16

— Ты совсем, что ли, опиздоумел?

Лоскутов испытывал непреодолимое желание схватить брата за шкирку, как в детстве, и хорошенько тряхнуть. Так, чтобы тот зубами щелкнул. Жаль, слишком большим вымахал, шкаф безмозглый.

— Ты вообще соображаешь, что ты делаешь?

— Отъебись, — зло, сквозь зубы бросил Алексей, тупо глядя в одну точку на столе.

Лоскутов заставил себя досчитать до десяти, проклиная упрямство Ярова, его замкнутость, его нежелание говорить прямо.

— Так, Леха, — он сел напротив брата. — Давай на чистоту. Это будет единственный раз, когда мы, наконец, выскажем друг другу все, что думаем. Иначе, погорим все трое. Твои эмоции и эмоции Даны… вас вообще нельзя подпускать друг ко другу ближе чем на 50 км.

— Вот я и говорю: ее надо отправить подальше.

— Баран ты….. — Анатолий проглотил мат, — как ты собираешься это сделать? Как? Да сколько можно, Леха? Она тебе что, девочка малолетняя? Кукла? Игрушка? Она взрослая и умная женщина, пойми ты это, в конце концов! Она не принадлежит тебе, мне, Лодыгину, вообще никому! Знаешь, Лех, если бы ты со мной говорил так как с ней — ты бы уже зубов недосчитался. Она маленькая, ничего тебе не может сделать….

— Вот поэтому и надо ее убрать…

— Яров, заткнись лучше!

Оба замолчали, глядя друг на друга как враги.

— А знаешь, — вдруг протянул Лоскутов. — Тебя ведь бесит это…. То, что она больше не в твоей власти. И никогда не будет… что она никогда не будет с тобой, Леша, по собственной воле. Что эта женщина никогда не посмотрит на тебя нежно, никогда не прикоснется к тебе сама. Ты всегда будешь видеть, как на нее смотрят другие мужчины и понимать, что у любого из них шансов в миллион раз больше, чем у тебя самого, — губы Лоскутова расплылись в злой усмешке. — Рано или поздно, ты это знаешь, найдется тот, кто ее сердце растопит. Кто будет рядом с ней. Просыпаться по утрам, целовать ее, обнимать, говорить с ней, путешествовать. Но это будешь не ты.

Яров молчал, его лицо стало белым и безжизненным.

— Да, Леш, так и есть. Ты сам, своими руками, уничтожил ее. А теперь все в тебе говорит лишь одно: она — моя. Она не твоя, Леш! Не твоя! И она в праве сама решать, что ей делать! С кем говорить, кого подпускать, куда идти, с кем спать, кого ненавидеть. Она не твоя собственность. Никогда ею не была.

Яров крепко зажмурился, едва сдерживаясь.

— Я не хочу… не хочу навязываться ей… — выдавил сквозь зубы. — Но… если с ней что-то случится…

— С ней скорее что-то случится, Яров, если ты и дальше будешь направлять свои мозги на