Танец с огнем - Весела Костадинова

она разделась и легла рядом. Поцеловала. И я, мать твою, хотел ее. Да и кто в здравом уме не захочет такую, как Данка? И знаешь, насрал бы и на тебя, и на все твои претензии на эту женщину, на которые ты, дебил, не имеешь права вообще! Но посмотрел ей в глаза, а они — пустые. Ни желания, ни страсти — тоска и пустота. Она пришла не за сексом, она от тоски с ума сходила. Обнял. А она вырвалась и ушла. Убежала и закрылась у себя — моя жалость, мое тепло ей на хрен не нужны были. Больше мы об этом никогда не говорили, делали вид, что ничего этого не было. И знаешь, мне больно, Яров, мне от этого больно! Физически больно. Я бы сам забрал ее подальше от вас, двух уродов, сам бы заботился и оберегал. И делал бы это лучше, чем ты! Но ей это не помогло бы. Она бы угасала у меня на глазах день за днем, а я бы ничего не смог сделать.

Ярова трясло то ли злости на брата, то ли от ненависти к самому себе.

— Месть Марату…. — продолжил Лоскутов. — Терапия. Она должна видеть, как тот, кто начал этот кошмар превратиться в ничто. Как наебнется со своего трона, переламывая себе кости. Это то, что не дает Дане шагнуть из окна. Это цель, Леша, которая ее держит, как и тебя. Никакие деньги и сытая жизнь, которой ты купить прощение хочешь — не помогут! Ее глаза становятся живыми, только когда она к цели идет! А ты, с деликатностью медведя-шатуна, пытаешься у нее это законное право отнять. Чего ты ждешь в ответ? Благодарности? Она ведь уже жила два года одна… чем закончилось помнишь?

Яров молча кивнул.

— Ну тогда и делай выводы, — Лоскутов встал, зевнул и хлопнул брата по плечу. — А я — спать. Задолбался тебя из дерьма вытаскивать…. Честное слово. Как же я затрахался с тобой….дебил!

— Хреново выглядишь, подруга, — Эли звонко чмокнула Дану в щеку, заходя в квартиру. По-хозяйски нашла свои тапочки и не спрашивая разрешения протопала на кухню.

— Тебе кофе сварить? — крикнула оттуда, пока Дана рассматривала себя в зеркале — прошедшая ночь не принесла покоя. Скорее напротив, кошмары и постоянные пробуждения.

— Да, — ответила она подруге, следуя за той и падая на маленький диванчик. Она любила свою квартиру, свое маленькое убежище, в которое допускалась только Эли. Даже Толя ни разу не был в ее доме. Только Эли позволялось заходить сюда в удобное время, подруга имела и дубликат ключей. Они вместе подбирали интерьер: светлое дерево пола и мебели, мягкие персиковые стены, которые в утреннем свете казались теплыми, белые занавески на балконной двери, пропускающие воздух и солнце. Диван в углу кухни, маленький круглый столик у окна, на котором всегда стояла ваза с цветами. Сейчас, в июньскую жару, двери на балкон Дана не закрывала — любила завтракать, глядя на дворик своего дома.

Эли поставила перед ней чашку и сама села напротив с удовольствием вытягивая ноги.

— Ну что, как прошло? Что-то ты мать, выглядишь, как будто ночь не спала.

Дана отпила кофе.

— Ты близка к истине… — буркнула она и рассказала Эли о прошедшем вечере, умолчав, однако, о некоторых нюансах. По мере рассказа глаза той становились все больше и больше.

— Так, стоп, — Эли почти допила свой кофе, когда Дана завершила рассказ. — Что-то я не очень поняла, подруга, а с чего ты с вечера то убежала? Из-за Лодыгина с его кольцом или из-за Ярова с его спутницей?

— Чего? — Дана едва кофе не поперхнулась.

— Что чего? — губы Эли дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. — Ты мне сама все выложила. Теперь я пытаюсь понять, что ты чувствовала. И что больше тебя задело.

— Да…. Мне вообще плевать с кем он там был! — взорвалась Дана, у которой опять вспыхнули щеки и уши. — Он не имел права подставлять нас так! Не имел права даже подходить ко мне! С чего он вообще решил, что я поеду с ним хоть куда-то?

— Дана, — чуть поджав нижнюю губу с легким смешком отозвалась Эли, — ты сама его спровоцировала. Ярова, я имею ввиду. Неужели так и не поняла?

— Я с ним даже не разговаривала! И не стала бы!

Эли мелодично рассмеялась, чуть запрокинув голову назад, отчего солнечные лучики сделали ее глаза прозрачными, теплыми как мед.

— Ты ревновала. А он — понял. Дана, для него любая твоя реакция — подарок. Любая. Потому что пока ты реагируешь — ты не равнодушна. Вот его и понесло….

— Я не… — женщина задохнулась.

— Не ревновала? — насмешливо спросила Эли. — Ты бы свое лицо видела, когда рассказывала мне о его спутнице. Если хоть на миг у тебя такое лицо было там — Алексей моментально уловил бы это. Он же читает тебя как самого себя. Я бы сказала…. — она чуть вздохнула, — чувствует тебя. Реагирует на тебя моментально. Он понял, Дана… И у него от этого все тормоза сорвало. Ведь если ревнуешь… значит чувствуешь. Значит…. Он не понимает, что ревнуешь ты не его, а к его жизни, его… нормальности.

— Он хочет, чтобы я уехала! И добивается это любыми способами! Я по-прежнему кукла в его глазах.

— Кто знает, кто знает…. — Эли безмятежно улыбалась.

Дана хотела возразить, хотела бросить, что все это чушь. И не могла. Потому что отчасти понимала — Эли права. Видеть Ярова, его жизнь, его нормальность или хотя бы видимость таковой — было невыносимо. И еще более невыносимо признать самой себе, что в тот момент, когда он схватил ее за плечи, на несколько мгновений у нее проскользнула шальная мысль согласиться на его предложение. Забыть. Исчезнуть. Выбросить Марата из своей жизни раз и навсегда. Уехать с человеком, который когда-то сломал ее, — потому что, может быть, он же и сможет собрать осколки. Мысль была такой дикой, такой больной, что Дана до сих пор чувствовала тошноту. Она настолько потрясла женщину, что та даже усомнилась в собственном рассудке.

— Интересно, — прошептала она, глядя в свою чашку, — в психиатрии этому название существует?

— Да, — отозвалась Эли спокойно. — Человеческие взаимоотношения.

Она встала и выглянула в прихожую.

— Это его пиджак валяется?

— Угу, — буркнула Дана, не поднимая глаз. — Выбросишь, когда пойдешь?

Эли вернулась, в руках у нее был черный кожаный бумажник — тонкий, потертый, с едва заметными царапинами на углах.

— Там еще бумажник его — тоже выбросить? — невинно осведомилась она, поворачивая его в руках. — Или, может,