Пламя ада - Кармен Мола

его жизнь могла прерваться в любое мгновение. Он не успел сказать Леонор всего, что должен был. Ствол пистолета, еще горячий после выстрелов, унесших жизнь Рикардо, уперся ему в лоб.

– Бидаче, остановись! Мы договаривались только насчет Рикардо, и он уже мертв.

Услышав голос Боады, Бидаче опустил пистолет.

– Этому галисийцу лучше умереть, Боада.

– Только Рикардо. Такое у нас было соглашение, – вмешался Освальд Пайк. – Мы добились того, чего все хотели: справедливости.

Бидаче убрал пистолет за пояс. Боада объяснил собравшимся, что представление с освобождением рабов сработало именно так, как и было задумано. Он всегда говорил, что чернокожие слабоумны, и вот доказательство: они даже не поняли, что стали приманкой для Рикардо.

Поднявшиеся крики о свободе прозвучали скорее как мольба, чем требование. В ответ Бидаче с помощниками несколько раз выстрелили в воздух. Мауро еще не до конца осознал, что происходит. Дрожа от ярости, он обратился к американцу:

– Рикардо был невиновен! И вы это прекрасно знаете!

– Не бывает невиновных чернокожих, – ответил Пайк, которому больше не нужно было притворяться.

– Вы приказали отпустить рабов на глазах у множества свидетелей, назад пути нет, – возразил Мауро.

– Послушай моего совета, Мануэль Сантоме, вернее, Мауро Москейра, – усмехнулся Арсенио Боада и, склонившись к его уху, чтобы никто больше не слышал, проговорил: – Я оставлю тебя в живых, но настоятельно рекомендую уехать, и как можно скорее. Ради твоей же безопасности. А кроме того, ты точно не захочешь видеть, что будет дальше.

На территории сахарного завода раздались звуки выстрелов. Стреляли в воздух. Люди кричали, началась давка. Охотники за рабами на лошадях начали теснить чернокожих, возомнивших себя свободными, к баракам. Мауро двинулся на крики, будто продираясь сквозь кошмар. Путь ему преградил Висенте Антонио де Кастро.

– Это безумие, несколько человек уже погибло, – обеспокоенно произнес он. – Они давят их, как клопов…

– Мы не можем этого допустить, Висенте!

Доктор успел схватить Мауро за руки и удержать. Он посмотрел ему в глаза, чтобы придать вес своим словам:

– Послушай внимательно: нужно убираться отсюда.

– Мы не можем так оставить рабов…

– Очень скоро мы покончим с этим, даю слово. Но сейчас нам опасно здесь находиться.

Мауро почувствовал, как его захлестывает ярость – подобная той, что заставила его совершить убийство в Суточао. Он хотел пристрелить Пайка, Боаду, Бидаче и Рамиреса, хотел превратить «Санта Росу» в кладбище работорговцев, предать их огню, слушать, как они кричат, смотреть, как они корчатся от боли… И даже это было бы недостаточным наказанием за то, что они творили. Рабы метались, не зная, куда бежать, спотыкаясь о тела своих друзей и близких. Их убивали с большей жестокостью, чем зверей на охоте…

Но у Мауро не было ружья, он был бессилен помешать происходившему. И когда Висенте Антонио де Кастро потащил его прочь от сахарного завода к ожидающему их экипажу, единственное, что он мог сделать, – это разрыдаться.

Ад

Круг шестой

Мы рождаемся и растем, движимые желаниями. Мы верим, что стремимся к любви, богатству и признанию, пока в зрелом возрасте не осознаем, что на самом деле ни к чему подобному не стремимся. Наши дни – это всего лишь бегство от смерти, от которой мы ускользнули при рождении и которая может поджидать нас за любым поворотом.

Честность не избавляет от страха.

Никто не захочет снова стать никем.

Моя трусость – и рассудительность, проклятая рассудительность! Почему мне не дано стать безумцем? – не позволили мне лишить себя жизни.

Я остался наедине с воспоминаниями о том жутком вечере в «Санта Каталине де Баракоа», с ощущением, как мозг несчастного раба прилипает к моим пальцам. Сколько бы я ни мыл руки, сколько бы ни натирал их мылом, на коже навсегда отпечаталось прикосновение той чудовищной массы.

Я пытался думать об Эрмелинде, радоваться ее спасению, но даже этого не мог: наступали новые вечера, и как я мог быть уверен, что она все еще жива? Вдруг она уже стала жертвой извращенного разума моего друга?

Демон по-прежнему оставался на острове.

Собака тоже. Много ночей подряд я просыпался, как отец Бардо, весь в холодном поту, не в силах открыть глаза, и в густой темноте моей комнаты, где пахло телом больного человека, слышалось дыхание животного. Я знал, что собака ждет у моей постели. И никуда не уйдет.

Меня поражает выносливость моего организма: я топил себя в бренди, почти не ел, не следил за собой… Ногти и волосы начали выпадать, но сердце продолжало биться. Жизнь стала моим приговором.

Я мечтаю о смерти, после которой не будет ни бога, ни рая, ни чистилища, ни ада. Мне снится звездное ничто, я будто растворяюсь в лице Эрмелинды.

Мой единственный друг, который некоторое время успокаивал меня легендами и историями, – отчасти правдивыми, отчасти выдуманными, – прекратил попытки облегчить мои страдания своими рассказами. Он понял: это не поможет. И мне нечего было предложить ему в благодарность за его общество.

Я знал, что я убийца, и не мог смириться со своим существованием.

Демон всегда выполняет свои обещания, теперь я это знаю. Сколько месяцев прошло с того ужасного вечера на «Санта Каталине»? Я потерял счет времени. Дни тянулись как годы, я терзал себя, пока не засыпал от изнеможения. И даже если мне снились кошмары, это все равно было лучше, чем бодрствовать…

Иногда меня навещала та очаровательная супружеская пара. Я знал их со времен моего успеха в Гаване, когда деньги и успех прорастали повсюду, окружая меня как волшебный сад. Мы встречались в кафе, в театре, но так и не сблизились.

Они никогда не указывали мне на беспорядок и грязь, в которых я жил. Она открывала окно – полагаю, у нее перехватывало дыхание от спертого воздуха, – а он предлагал прислать горничную, чтобы она прибрала в моем жилище и приготовила еду. «Ты слишком худой», – говорил он. Не знаю, что послужило причиной этой внезапно проснувшейся дружбы, что побуждало их заботиться обо мне. Мне хотелось попросить их не приходить больше, но я так ослаб, что сил защищать свое одиночество у меня не было.

Несколько недель они заботились обо мне. Сначала мулатка приходила прибирать, а в полдень появлялись они, заставляли меня умыться и, если не приносили еды, вели меня в ресторан, чтобы угостить обедом, к которому я почти не прикасался. Они не запрещали мне пить, но выбросили все домашние спиртные напитки, которые отравляли мой организм, и заменили их хорошим ромом. Я никогда не забывал о том, что терзало меня, но, сбросив несколько