Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

Моя голова резко вскидывается. Бледный лунный свет, с трудом пробивающийся сквозь Туман за высокими окнами, омывает половину ее лица белизной. Она выглядит такой напуганной.

— Я обещаю, что никому не расскажу, — шепчу я. Я медлю, прежде чем произнести следующее. Мои секреты смертельны и бесценны, но разве она не доверилась мне, открыв свой? И глубоко внутри теплится надежда: иметь еще одну мейгу, которой можно довериться, — значит не быть так одинокой со своей силой. Возможно, я даже нашла того, кто научит меня ее контролировать. — Я… Профессор, думаю, вы знаете, что я такое.

Она морщится, и в морщинках вокруг ее глаз проступает сочувствие.

— Пей свой чай, Виола.

Пожалуй, сейчас не время для подобных разговоров. Я киваю и делаю большой глоток.

О небеса.

Это восхитительно. После ужасов туннеля в стене, я уверена, ничего не могло быть лучше для моего тела и души.

— Есть два типа мейг — светлые и темные, — начинает она. — Я светлая мейга. У меня есть дар созидать, прорицать, открывать и объединять. Я могу воплощать то, чего нет. Когда я воображаю что-то, оно становится явью. Я знала, что нужно спрятаться до того, как начался этот недавний хаос, потому что я видела его до того, как он случился.

Я смотрю на нее во все глаза.

— Это невероятно. — Я понятия не имела, что такая сила может существовать в мейге. Если бы я только могла пройти обучение! Что я смогла бы сделать со своими тенями?

Она не отвечает и старается не встречаться со мной взглядом. Вместо этого она продолжает смотреть на мою чашку.

— Профессор, мне нужно знать — почему вы дали мне книгу? — говорю я, и нетерпение закипает во мне. — Что значат руны? Какое отношение они имеют к Королю?

Мне нужно спросить ее о возможной связи с Кастелль, но я не хочу наживать врага этим обвинением. Пока что.

Ее губы сжимаются, словно она испытывает невольное веселье.

— Столько вопросов. Ты пережила нечто ужасное, мисс Синклер, и все же не можешь успокоить свой разум.

Не знаю, упрек это или комплимент.

Я делаю глубокий глоток из чашки, чувствуя, как дымящаяся жидкость течет прямо к животу, и ее тепло успокаивает саднение в горле. Пряный аромат мучительно напоминает мне о Роузе. Я делаю еще один глубокий глоток, вдыхая пар. Не уверена, пила ли я когда-нибудь чай вкуснее, но, возможно, это просто последствия того, через что я прошла, и эта чашка дарит мне утешение, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

— Виола, — произносит она.

Я моргаю, переводя взгляд на лицо профессора.

Она поправляет очки на переносице.

— Где книга?

Мои пальцы кажутся странно онемевшими.

— Она у принца Роуза, — отвечаю я. Чистая правда. Она в его комнате, но я ни за что не открою местоположение башни Роуза никому.

Она кивает.

— Хорошо.

Профессор на мгновение замолкает, и я жду, что она начнет отвечать на мои вопросы о книге. Вместо этого она говорит:

— Возможно, пришло время сдаться.

— Что? — Я поднимаю глаза.

Ее взгляд мягкий и сочувствующий.

— Возможно, выхода из этой ситуации нет. И если ты не позволишь событиям идти своим чередом — подумай, что случится с принцем.

— Но профессор… она убьет меня.

Профессор Борхес пристально смотрит на меня, не отвечая. Ее лицо кажется странно спокойным, и мне становится трудно сосредоточиться на нем.

Но… я не могу сказать, что эта мысль не приходила мне в голову. Завтра на закате время Роуза выйдет. И у меня нет причин думать, что книга вообще поможет. Жизнь Роуза на кону, потому что он защищает мою. Я могла бы сдаться Белладонне, облегчить жизнь Роузу. Может быть, это лучший дар, который я могу ему преподнести за все, что он для меня сделал… за все, чем он является для меня.

Но я вспоминаю то ощущение в стенах замка, когда все было так темно и безнадежно. Я хочу жить.

— Пей, — говорит профессор, кивая на мой чай.

Я жадно повинуюсь.

— Мне жаль Роуза, — говорю я. — Я бы хотела… Он и так через многое прошел. Теперь ему приходится выбирать между своей жизнью и моей.

— Роуз?

Я поднимаю на нее взгляд.

Взгляд профессора укоризненный.

— Ты должна знать, что нельзя опускать его титул, Виола. Он может быть твоим женихом, но он все еще принц Арагоа.

Я моргаю.

— Он… позволил мне… называть его… по имени. — У меня перехватывает дыхание. В комнате тепло, и я чувствую себя такой усталой. Мне хочется заснуть и никогда не просыпаться. Пламя свечи странно расплывается.

— Как самонадеянно с твоей стороны было послушать его в этом вопросе, — говорит она, делая глоток из своей чашки.

Я прищуриваюсь, глядя на своего профессора. Ее слова не имеют для меня смысла, и я не могу понять, почему.

— Где он? — спрашивает она.

— Я… что? — Мои мысли становятся туманными.

— Это важно, Виола. Сосредоточься. Где Роуз?

Я пытаюсь сфокусироваться на лице профессора.

— Почему же тогда вы не используете его титул?

Онемение обжигает мои губы и горло. В руках начинает покалывать.

Профессор не отвечает на мой вопрос. Вместо этого ее губы растягиваются в улыбке.

— Отвечай на вопрос, Виола.

Я пытаюсь. Но не могу вспомнить, как говорить.

Моя рука дрожит, когда я пытаюсь поднести чашку к губам. Она внезапно кажется невероятно тяжелой.

Она выскальзывает из моих пальцев.

И разбивается об пол.

Мир качается.

Чай…

Чай…

Он…

Он неправильный.

Он восхитительный.

Он на вкус как

зима

и надежда

и

яд.

Я соскальзываю со стула, и боль от удара бедром и плечом об пол кажется отдаленным эхом. В затуманенном взоре я вижу, как маленький заварник в форме золотого яблока катится в луже пролитого чая. Ноги профессора делают шаг ко мне.

— Твое сердце — твоя слабость, Виола. И я заберу его, несмотря на то, что ты сделала с моим сыном.

Мир исчезает.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Я слышу бормотание. Два голоса — один низкий и холодный, другой — обжигает подобно адскому огню. Мои веки тяжелы, а в желудке острая боль, будто от ножа.

— О чем ты думал?

— Я пытался…

— Если бы ты спросил меня, я бы сказала, что запирать ее — не лучший вариант.

— Я не знал, могу ли доверять тебе.

— Я ее лучшая подруга. А вы двое даже не можете решить, хотите ли вы выцарапать друг другу глаза или засунуть языки друг другу в глотки.

— Осторожнее, Креман. У меня сейчас не самое прощающее настроение.

— Трепещу от страха.