Хочу твою... подругу - Мария Зайцева

Здесь не мог.

Здесь я был только наблюдателем, бессильным, беспомощным.

И это угнетало, сводило с ума.

Мне хотелось выбежать из этого места, прыгнуть в машину и умчаться прочь!

Ощутив в себе это впервые за всю жизнь, я испытал… шок.

И удивился.

Я был уверен, что все грани шока уже пережил, когда встретил мою Задачу.

Но, оказалось, что то, что я испытывал тогда, было лишь слабой тенью происходящего в родзале.

На месте меня удержало тогда только понимание, что моя женщина во мне нуждается. Она мне доверяет.

Она, такая странная, такая противоречивая, непонятная до сих пор…

Она мне почему-то доверяла. С самой первой нашей встречи, когда незнакомый парень в жуткой маске Джокера увел ее с опасной вечеринки. И потом, когда я играл с ней.

Она доверяла.

И вот так, доверчиво, шла мне навстречу, ничего про меня не зная, ничего не выгадывая… Просто видя меня. И понимая каким-то внутренним своим чутьем, что я не обижу. Не наврежу.

Эта противоречивость меня и свела с ума. Доверчивость и противоречивость.

И тогда, находясь с ней, прикусывающей губы от боли, я понимал, что она беззащитна. Ей страшно, больно, тяжело.

И что мне необходимо создать хотя бы видимость защиты и уверенности.

Я сделал, что смог.

Моя дочь родилась, и я первым взял ее на руки.

Маленькую, красную, сморщенную. Она плакала, тихо и жалко.

И я испытал растерянность… Потому что не мог понять, что мне с ней делать. И как ей помочь, как сделать, чтоб не плакала?

Я смотрел на нее, и в груди что-то таяло… Тот мерзлый ком, к которому я привык за все эти годы. Он исчезал.

Она его своим присутствием топила. Превращала в теплое солнце.

И сейчас у меня в груди тепло.

— Да, — отвечаю я ей.

И улыбаюсь.

Я мало кому улыбаюсь, только ей и ее маме. Даже моя мама редко видит мою улыбку.

— Круто! — радуется Кира, — а мы с бабушкой поедем к маме!

Так…

Все ведьмы в сборе, и мою девочку туда тащат. Это что, инициация?

— Зачем?

— Ну… Там баба Зоя, баба Геля и бабуленька еще!

Бабуленька — это у нас теща.

— И Максимка там!

Родной дядя моей дочери, ее ровесник Максим — это постоянный приятель по играм и проказам. Ведет Кира, а он — обрабатывает и выполняет ее запросы.

— Хорошо, собирайся.

Кира обнимает меня за шею, целует, шепчет:

— Ты — самый лучший папуленька на свете!

И, вывернувшись из моих рук, словно рыбка, сбегает.

У нее сборы — вещь серьезная. Надо одежду подобрать, украшения, еще что-то, такое, чисто девчоночье.

Она у меня, несмотря на мои мозги, девочка-девочка, как говорит ее мама.

А я снова смотрю на исправленный Кирой код и усмехаюсь.

В последний свой приезд Серый Жнец с непрошибаемым выражением на надменной физиономии наблюдал, как моя дочь бегает по дому в поисках потерявшейся туфельки.

И, хоть лицо держал, но чуть дрогнувший изгиб губ и гордый взгляд на своего спокойного Андрея, с удивлением следящего за вакханалией, которую Кира может устроить из ничего, прекрасно показали, что этот холодный придурок страшно рад, что у него — сын.

В тот момент я испытал иррациональное, но сильное желание дать ему в морду.

Но сдержался.

Это невежливо и нерационально.

В конце концов, Серый же не в курсе, насколько я рад, что у меня дочь. Может быть, он даже думает, что я ему завидую…

Если так, то я явно переоценил его когнитивные способности.

Пару секунд на полном серьезе обдумываю идею отправить Серому исправленный Кирой код.

И указать авторство.

И с некоторым сожалением отказываюсь от этого.

Мне нет нужды самоутверждаться. Тем более, за счет моей дочери.

Мне вообще нет нужды самоутверждаться.

Я и без того знаю, что самый лучший. И равных мне нет. И, если кто меня и превзойдет, то только Кира. Все для этого сделаю.

Вот тогда и посмотрим, кому из нас повезло: мне с дочерью или Серому с сыном.

Приходит мама, целует и обнимает радостно визжащую Киру, тянется обнять меня.

Позволяю.

Мы давно не виделись.

У нее бизнес, который после свадьбы с Евгением Измайловичем значительно укрепился и разросся.

Да и моя женитьбы была более чем уместна.

Лишний родственник в Генштабе никогда не помешает.

На прощание Кира зацеловывает меня, и они с мамой уезжают на их, женский шабаш.

А я погружаюсь в то, что люблю. Не так, конечно, как жену и дочь, но на ступени удовольствий работа прочно занимает почетное третье место.

Время летит быстро, и в себя прихожу от видеозвонка.

На экране моя дочь.

— Папуленька! Тут так круто!

Она одета, как принцесса.

Сама нарядилась в розовую пачку и брутальную темную футболку, когда выходила из дома сегодня с моей мамой.

Сейчас на голове у Киры — корона, лицо раскрашено блестками, а в руках… Так… Котенок…

Рыжий, морда довольная.

Мурлычет так, что даже через экран слышно.

— Папочка! Это — Рыжик! Он будет у нас жить, можно?

Молчу, изучая животное.

— Откуда он?

Не с улицы, надеюсь…

— Баба Зоя привезла! У нее таких три! У нее Рыжулька окотилась!

Понятно…

Приехала, значит, жена генерала, котят раздавать. Ближе не нашлось желающих? Или они каждую семью изучают на предмет благонадежности? Зная генерала, нисколько не удивлюсь, если это так.

— А мама где?

— Мама на кухне. Патиссоны ест.

— Патиссоны? Она же их не…

Замерев от неожиданной догадки, изучаю довольное выражение лица дочери.

— Папуленька… А я чего знаю… — шепчет она мне, оглянувшись назад. Там, на фоне нашего звонка, женские веселые голоса. И мамин тоже слышу. Веселый. Они там спиртное пьют? При ребенке? — Мне мама не велела говорить, но я…

Это что тебе мама не велела говорить?

Чувствую, как у меня от напряжения