Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... - Анна Кривенко

удивительно оживлённый, с какой-то мальчишеской искрой в глазах. Он не дал мне и слова сказать, а сразу протянул старинный фолиант в кожаном переплёте, бережно придерживая ладонью корешок.

— Это для тебя, — сказал он торжественно, не пряча самодовольства. — Я раздобыл его через одного знакомого антиквара. Настоящая редкость. Посмотри, это труд Эверарда Лотина — шестое издание, изданное в Стурме. Целый раздел о женских лихорадках и родильной горячке.

Я хмыкнула, совершенно не представляя, кто такой этот Эвер… Эвер… язык сломать можно… Латин.

Аккуратно взяв книгу в руки, почувствовала, как она приятно отягчает ладонь, будто в ней и впрямь заключено нечто значительное. Пожелтевшие страницы источали запах старой бумаги и лекарственных трав, впитавшийся в них, должно быть, века назад.

— Спасибо… — произнесла я сдержанно, хотя внутри ощутила лёгкое тепло. — Это и правда… поразительно щедрый подарок.

Но вместе с этим теплом появилась тревожная нота. Почему Александр делает это? Мы давно уже — только сожители, связанные фиктивным браком и чередой недоразумений. Или нет?

— Иди сюда, — вдруг сказал он, жестом приглашая к письменному столу, — я хочу показать тебе одну удивительную схему. Посмотри, как они в шестнадцатом веке описывали строение сердечной мышцы.

Ого! Он даже такие слова выучил, чтобы меня впечатлить!

Я подчинилась, подойдя ближе, и склонилась над страницей рядом с ним. Александр открыл нужную страницу и провёл пальцем по полустёртым линиям. Голос его звучал мягко, почти интимно.

— Что ты скажешь об этом?

Я оказалась еще ближе к нему, и в тот же миг его ладонь внезапно легла на мою щёку. Я вздрогнула от неожиданности. Александр тихо проговорил:

— Посмотри на меня, Варвара…

Я не знала, зачем он это говорит, но подняла взгляд. Его глаза смотрели на меня очень внимательно и были наполнены какой-то болезненной решимостью, словно он уже что-то для себя решил и теперь просто ждал, когда я это пойму.

И вдруг Александр наклонился — резко, порывисто, не оставляя времени на раздумья, и его губы прижались к моим — настойчиво и умело. В этом поцелуе не было нежности, скорее вызов. Александр будто дразнил меня, прекрасно умея это делать, словно хотел удержать меня в этом мгновении любой ценой.

Я была ошеломлена. Да, мы женаты, но это не значит, что он может прикасаться ко мне, когда ему вздумается!

Я отстранилась резко, почти с испугом, и, глядя на мужа, заметила, как в его глазах промелькнуло сначала недоумение, а потом — лёгкое, болезненное разочарование.

— Не надо так, — сказала я ровно. — Ты многое понял, Александр, и это хорошо. Но мы слишком далеко зашли, чтобы всё снова сваливать в одну кучу. Это… просто неправильно.

Он продолжал молчать, не сводя с меня напряженного взгляда. На мгновение мне даже показалось, что вернулся прежний Александр — гордый, самоуверенный и дерзкий, но он ничего не ответил и поспешно отступил.

— Спасибо за книгу, — добавила я сдержанно и осторожно закрыла том. — Это действительно ценная вещь. И я буду её читать. Но ты должен понять, что потепление между нами не означает того, чего ты вдруг захотел…

Подхватила книгу и двинулась к двери. Александр молчал. Если даже я сейчас задела его самолюбие, это не моя проблема….

Сердце стучало — не от романтического волнения, нет. Скорее от неприятного осадка. Я надеялась, что муж стал более здравомыслящим. Или он думает, что пара разговоров нормальным тоном поможет мне вдруг влюбиться в него?

* * *

Я сидела в уголке светлой столовой приюта, держа на коленях сборник рассказов. Вокруг меня расселись дети, кто на скамейках, кто прямо на полу, и, затаив дыхание, слушали занимательные истории. Малышки обнимали подушки, старшие старались не подать виду, что им тоже интересно, а Ваня прильнул ко мне сбоку, прижавшись к руке, и уставился в страницу, будто пытался выучить каждую строчку наизусть.

Я читала спокойно, с расстановкой, давая им возможность почувствовать домашнюю обстановку приюта.

— «…и тогда он понял, что не всегда сила — это мускулы, иногда сила — это умение остаться добрым…» — закончила я абзац и подняла глаза.

Но продолжить не успела — в дверь с грохотом влетел Мирон, лицо его пылало, глаза были широко распахнуты.

— Госпожа! — задыхаясь, выпалил он. — Там, там…

Я прервала его жестом. Что бы там ни случилось, детей нельзя пугать. Отвела его в сторону и позволила говорить шепотом.

— Солдаты князя во главе с офицером срочно требуют вашего присутствия! — Мирон был напуган.

— Солдаты?

— Да! У входа!

Сердце у меня стукнуло где-то в горле. Не знаю почему, но кровь отхлынула от лица. Какой-то острый инстинкт — нет, даже не инстинкт, а что-то большее, интуиция, отточенная опытом, — закричал во мне громче самого Мирона. Я резко встала, едва не опрокинув стул, и глухо приказала:

— Немедленно сообщи доктору Лавринову. Скажи, что пришли солдаты, и что я иду к ним. Пусть поторопится.

Мирон кивнул и тут же исчез за дверью, а я выпрямилась, поправила платье, приказала Зосе дочитать истории и вышла в холл. За окнами собирался дождь — серое небо нависло над городом низко, как покрывало

Когда я распахнула двери и вышла на крыльцо, душа полностью успокоилась. Во дворе стояло пятеро солдат княжеской гвардии, все — как на подбор: хмурые, строгие, в мундирах с блестящими начищенными пуговицами, с карабинами за спиной. Перед ними — офицер, человек с острыми скулами и холодными глазами. Лицо будто из мрамора выточено. Он вытянулся по стойке смирно и громко, чтобы все вокруг слышали, произнес:

— Варвара Васильевна Борисова?

— Да… — ответила я спокойно, но пальцами судорожно сжала складки юбки.

— По указу княжеской канцелярии, вы арестованы по подозрению в убийстве Натальи Васильевны Демидовой!

Меня словно молнией пронзило. Что???

Мир пошатнулся. Рот приоткрылся, но слов не нашлось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Что? О чем вы вообще говорите? Она была моей сестрой!

Но офицер был невозмутим.

— Вы можете изложить свою версию на допросе. Сейчас вы должны проследовать с нами.

Один из солдат шагнул ко мне. Я невольно отшатнулась. Сердце забилось в груди глухо, болезненно.

— Прошу… без насилия. Я пойду сама, — голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала от себя.

Солдаты обступили меня с двух сторон, словно я была беглой убийцей. Огляделась. Толпа зевак уже собиралась вдоль улицы, кто-то шептался, кто-то открыто глазел, показывая пальцем. А я шла между солдат — медленно, с выпрямленной спиной, сдерживая дрожь в коленях, и только одна мысль громыхала в разуме: хоть бы это не навредило приюту.

Старушки у лавки осеняли себя местным религиозным знамением,