В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

его защищал. С пеной у рта даже. Но когда вскрылась правда, притих. И с Коганом все связи порвал, благоразумно надевая белое пальто. Я искренне верила, что в данном конкретном случае поговорка даст сбой. Ну вот эта: скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. А нет…

— Лола, к чему ты клонишь и при чем тут я? — устало вздохнула я и потерла виски.

— Я хочу сказать тебе, Марьяна, что Каха оказался ничем не лучше Стаса.

И в этот самый момент девушка резко стянула со своего лица медицинскую маску, а я охнула. И все потому, что губа Толмачевой была разбита и припухла. На скуле алела свежая ссадина, как от хлесткой пощечины.

— Это сделал он, — прохрипела Толмачева, с трясущимся подбородком, а затем добила, — сегодня. Сразу, как приехал от тебя.

Фант-мать-ее-тастика!

— За что?

— А ты сама, как думаешь, Марьяна? — истерично рассмеялась девушка.

— Я ничего не думаю, Лола, — покачала я головой.

— А зря. Потому что Каха тебя в покое не оставит. И меня не оставит тоже — это факт. Наши родители уже ударили по рукам. День свадьбы назначен. Ведется активная подготовка. В наш союз уже влили тонну бабла, рассчитывая собрать щедрый урожай. У меня нет выбора, понимаешь? Мы все равно поженимся. Без шансов! Уже летом. А потом оба улетим в Сингапур, получать самое престижное в мире образование, которое будет не чета тому, что может дать эта страна. Потому что нашим родителям важны лишь статус и деньги. А вот ты еще можешь спастись.

Я сложила руки на груди и отвернулась, слепо смотря в окно, за которым начал моросить ленивый осенний дождь. А Толмачева все не затыкалась.

— Я не хотела все это афишировать. Не хотела ехать к тебе и все это рассказывать. Но чувство женской солидарности взяло верх, Марьяна. Банально, чтобы ты не стала очередной Полиной Овсянниковой, которую отпинают, как подзаборную псину, просто за то, что она свое отслужила и надоела. А так и будет, если ты подпустишь к себе этого урода, вот увидишь. Потому что всем этим парням законы не писаны. Что Коган, что Царенов, что Исхаков, что Асхадов и вся остальная компания… Их отмажут папы, и концы в воду.

— За что он тебя ударил? — перевела я глаза на Толмачеву, сжимая руки в кулаки и чувствуя, как из глубины моей оглушенной шоком и усталостью души, поднимается термоядерный гриб ненависти и злости.

— За то, что посмела вступиться за тебя, — задрала подбородок девушка. — А еще за то, что пообещала, что солью в сеть кое-какой компромат на Каху, который окончательно прикопает его доброе имя в сырой земле, если он от тебя не отстанет.

— И что это? — прищурилась я.

— Это бомба, Марьяна, — прошептала Толмачева, а затем всхлипнула и прикрыла лицо ладошками.

А в следующее мгновение расплакалась навзрыд.

— Он убьет меня, если я сделаю это! Он меня просто размажет! И никто не поймет, слышишь? Даже мои родители, потому что им все равно! Им плевать! Они меня продали Цареновым со всеми потрохами. Их, кроме прибыли, ничего не интересует. Только бабки, бабки, бабки! Моя мать увидела это и знаешь, что сказала? Что я сама довела Каху до такого поступка! Что это я виновата, а не он!

Она подскочила на ноги и затихла всего на секунду, стирая с щек соленые подтеки слез. А затем сипло из себя выдавила:

— Не будь дурой, Марьяна. Не слушай его сладкие речи — он все время будет мастерски врать тебе. Он будет издеваться над тобой, то притягивая, то отталкивая. И только для того, чтобы ты стала его послушной марионеткой. Скажет "люблю", а затем высмеет тебя на потеху всего института. Извинится, а через неделю снова что-то гадкое отчебучит. И он будет катать тебя на этих эмоциональных качелях до тех пор, пока ты окончательно не свихнешься. Вот что ему по-настоящему нужно от тебя — чтобы ты стала его добровольной рабыней для самоутверждения.

Это было последнее, что она сказала. А затем поспешно выбежала из кофейни. Дверь за ней звякнула колокольчиком. И все стихло.

Я же осталась сидеть на неудобном, жестком стуле.

В моей голове было пусто и гулко. Выло только что-то такое безнадежное, отдаваясь болезненным эхо прямо за ребрами. Слова Толмачевой резонировали по моим натянутым до предела нервам, выдавая какие-то заунывные душевные рулады.

Но я еще не могла их до конца переварить.

Мое серое вещество будто бы наложило вето на то, чтобы я с головой погрузилась в их уродливый смысл. И сейчас я постигала все это дерьмо какими-то гомеопатическими дозами, чтобы не свихнуться вместе с этими безумными золотыми детишками.

К черту!

Я медленно поднялась на ноги. Кивнула бариста, который скупо мне улыбнулся. А затем вышла на улицу, где дождь уже вовсю хлестал по мостовой. Капюшон моментально промок, как и легкие парусиновые кеды. Они тут же набрали ледяной воды.

Но я упорно шагала вперед, прокручивая в голове бесконечный набор колючих фраз.

"Он тебя в покое не оставит…"

"Первым здесь буду только я…"

"Это сделал он…"

"Права выбора у тебя нет, детка…"

"Не слушай его сладкие речи…"

"Я, по-твоему, совсем, что ли, конченый урод?"

"Этим парням законы не писаны…"

Каждый шаг — как по горящим углям. А дальше подъезд. Лифт. Дверь моей квартиры.

Автопилот.

Я скинула с плеч мокрую курту и кеды. Пошлепала в ванную. А там уж планомерно содрала с себя все до последней тряпки и залезла в душевую, где выкрутила краны до упора и задохнулась под обрушившейся на меня холодной водой.

Охнула.

Зарычала.

Но продолжала сидеть там же, обняв колени руками и крепко зажмуриваясь. Ждала. Пока вода постепенно нагреется. Пока станет обжигающе горячей. Пока смоет с меня всю копоть этого дня.

Я ощущала себя испачканной.

Вывалянной в грязи.

Картинки минувшего прошлого калейдоскопом замелькали передо мной: как меня украли в парке, как привезли к Царенову в дом, как он предложил мне деньги за молчание, а потом подкатил ко мне свои бессовестные шары.

Поцелуи под лестницей.

В душевой.

Кофе с утра. Билборды. Букеты. Неоновый след на соседней панельке и такая простая просьба всегда думать о нем.

Угрозы.

Его рука на моей шее.

Разбитая губа Толмачевой.

Все это мерзкой, липкой паутиной облепило меня с ног до головы. Въелось под кожу.

Меня затошнило!

Не знаю из-за чего даже больше.

Может, из-за того, как невыносимо крутило кишки, когда я вспоминала, КАК именно Царенов меня