Прачка на краю реки - Меган Шейд

— Но я говорил им: есть правильное и неправильное. Если существуют правила, им нужно следовать, иначе мы ничем не лучше зверей, — произношу я, и часть привычного напряжения в груди немного отпускает. Словно если она поймет мои мотивы — не только в отношении нее, но и во всем остальном, — мне будет проще сделать то, что должно быть сделано.

Она откидывается назад, скрестив руки.

— Похоже, ты был создан для того, чтобы стать стражником. Они злились на тебя за это? За ту самую жесткость, о которой ты говоришь?

— Нет.

Я невольно улыбаюсь, представляя, как Саорси показывает мне язык, когда я заставил ее убираться за то, что она забросила работу по дому. Тогда она швырнула в меня пригоршню мыльной пены из таза. Всегда была озорной, даже когда я сердился.

— Думаю, мне бы хотелось, чтобы о ком-то заботились достаточно сильно, чтобы вырастить хорошим человеком. Может, если бы у меня было так…

Ее глаза туманится.

— Разве твои родители о тебе не заботились?

Она сглатывает, и ее ответная улыбка получается грустной.

— Мои родители погибли, когда мне было восемь. Меня некому было взять к себе, так что меня подбросили к Храму Ткачихи.

— Ты была посвящена ей? — спрашиваю я.

Беа качает головой.

— Нет. Раньше я носила печать Карателя. Хотя я всегда удивлялась, почему меня посвятили одной Судьбе, а оставили на попечение другой. У меня нет ответа.

— Кто же тебя вырастил? — спрашиваю я в растерянности.

Я никогда прежде не думал о Прачке как о ребенке. О ком-то с прошлым, о котором я абсолютно ничего не знаю.

— Не Ткачиха, если ты об этом. Меня отправили в приют, где жили другие дети без родителей. Большинство дней нам едва хватало еды. Но, полагаю, в каком-то смысле это подарило мне братьев и сестер. У меня была семья — пусть и без родителей. Когда нам исполнилось по пятнадцать, нас выставили за дверь, чтобы мы сами о себе заботились.

Мой мозг цепенеет от этой новой информации. Она страдала не просто этот последний век — она так жила практически всю свою жизнь.

— У тебя совсем нет счастливых воспоминаний? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается грудь.

Она отмахивается.

— Конечно, есть. Я подружилась с девочкой по имени Молли, и вместе мы добрались сюда, в Дальбасейл. Нас приняли. У меня был дом.

— Ты жила в деревне? — спрашиваю я, недоумевая, почему никто в городе мне об этом не говорил.

Рыба начинает дымиться, и я соображаю, что перестал ее поворачивать. Я переворачиваю тушку, следя за тем, чтобы она не подгорела.

— Да.

— Никто в городе мне этого не говорил.

В ее глазах вспыхивает печаль.

— Часть проклятия. Когда меня приговорили к этому месту, меня стерли из памяти всех остальных. Те люди, которые причинили мне боль… Они были друзьями. Людьми, о которых я заботилась. Людьми, которые заботились обо мне.

Я отшатываюсь от этой мысли. Быть жестоко преданным — это одно, но когда это делают те, кто некогда знал тебя? Это совершенно иной уровень мучений.

— И всё же я была счастлива. В Дальбасейле. Мы с Молли были не разлей вода.

Она улыбается.

— Она любила читать и была умна не по годам. Она могла назвать любое растение или цветок и подсказать, как приготовить из них лекарство. А еще был мужчина, который, как мне казалось, любил меня. Лиам. Он был добр и красив — красивее всех, кого я видела. У его семьи было ненамного больше, чем у меня, но это не имело значения.

— Ты любила его? — спрашиваю я.

Я понятия не имею, откуда берутся эти слова, но они срываются с губ — грубые и резкие.

— Ох, — смеется она, — мне так казалось. Но я была молода и бедна. Мне нечего было ему предложить. Через какое-то время он ушел к другой. К Молли, если честно.

Она вовсе не выглядит злой, когда говорит об этом.

— Да. Я знаю эту историю. О том, как ты была проклята здесь. Лиам ушел к твоей подруге, и ты захотела убить их за это.

Ее глаза широко раскрываются от изумления.

— Чего?

Я вздыхаю.

— Не прикидывайся удивленной. Разве не за это Судьбы приговорили тебя сюда? Ты затаила обиду на подругу. Жаждала мести. Мужчина, которого ты любила, ушел к другой, и когда ты увидела в реке платье подруги, то украла его, чтобы убить ее собственными руками. И ее любовника тоже.

Она качает головой, словно потеряв дар речи, и пальцами вцепляется в кожу на руках.

— Всё было совсем не так. Я стирала недалеко отсюда. Свою собственную одежду. В те дни мы все так делали. Мы привыкли к тому, что одежда появляется выше по течению. Река стирала вещи сама — еще до того, как меня прокляли. Мы знали, что трогать их нельзя. Но я узнала бордовое платье Молли и потеряла рассудок. Я схватила ее вещи, толком не соображая, что делаю, потому что не хотела, чтобы она умерла. И уж точно я не убивала Лиама.

Моя рука замирает, нанизанная на прут рыба едва не выскальзывает из пальцев. Я хмурюсь в растерянности. Каратель рассказывала вовсе не так. И в ее легенде об этом не было ни слова. Но неужели хоть что-то из того, что я узнал о Беа за время пребывания здесь, совпадает с ее историей?

Если говорить честно, правды в этом оказалось невероятно мало.

— Ты не убивала? — спрашиваю я, пристально вглядываясь в ее лицо в поисках хоть малейшего признака лжи или фальши.

— Конечно нет, — она яростно качает головой, явно оскорбленная моим вопросом. — Молли была моей лучшей подругой. Меня не волновало, что они с Лиамом полюбили друг друга. Полюбили по-настоящему. А не та глупая детская влюбленность, что была у меня к нему. Я искренне за них радовалась.

Ее слова идут вразрез как с рассказом Карателя, так и с ее собственными признаниями.

— Но ты же сама признавалась, что сделала это, — говорю я, чувствуя, как сжимается грудь, а во рту пересыхает.

Она качает головой.

— Нет. Я сказала, что убила жителей Венгача. Но Молли и Лиам? Нет. — Она снова качает головой. — Так вот что сказала Каратель? Что я забрала платье, чтобы убить ее сама? Что я убила их обоих?

Я смотрю на огонь, и мое молчание служит лучшим ответом. Лицо Беа омрачается.

— Я не понимаю. С чего бы ей так думать? — спрашивает она. — Всё это время я была уверена, что меня сослали