Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! - Рика Лав

со своей женой что ли, не справился с управлением. Паденье в ледяную воду было весьма эффектным, пережить бы это еще раз не хотела. Очнулась уже здесь, прямо у детского приюта. В теле баронессы Микэль Верлис, вдовы с пятилетней дочкой.

Я усмехнулась горько:

— Поместье в упадке, денег почти нет, слуг — раз-два и обчёлся, но сейчас уже стало чуть получше. Еще и на моих землях расположился отряд драконорожденных ящериц, которые патрулируют границу и периодически устраивают мне головную боль, — понаблюдала за его в любопытстве поднятыми бровями и уточнила со смешком. — Например, выбивают ногой дверь. А сегодня еще и узнала, что мне нужно заплатить королевский налог — двадцать тысяч златых — через месяц. У меня есть восемнадцать. Этот мир не перестает подкидывать испытаний, теперь ломаю голову, где взять оставшиеся две.

Райнор присвистнул, выпучив глаза:

— Двадцать тысяч⁈ Это же… это же целое состояние!

— Дело говоришь, значит не мне одной так «показалось», — кивнула я мрачно. — А ещё я временно назначена управляющей приюта на моих землях, потому что прежняя управляющая воровала бюджет. И мне нужно разобраться, что там вообще происходит, почему дети голодают, а деньги исчезли.

Я откинулась головой назад, уставившись в потолок:

— В общем, жизнь удалась. Вполне возможно, что это все же чистилище. Надеюсь, впереди нас ждет всё-таки рай.

Райнор вдруг рассмеялся — искренне, громко и заразительно, и я невольно улыбнулась, снова посмотрев на него.

Почему-то так тепло стало.

— Да уж, — проговорил он, утирая выступившие слёзы. — Судьба у нас всех… как бы помягче выразиться… Хреновая.

— Я бы сказала пожёстче, — согласилась я, и мы синхронно рассмеялись, разряжая напряжение, копившееся всё это время.

Потом наступила тишина — не неловкая, а скорее… задумчивая. Мы сидели, каждый погружённый в свои мысли, и я вдруг подумала: а ведь это первый раз с тех пор, как я попала сюда, когда я могу просто быть собой. Не играть роль баронессы. Не подбирать слова. Не бояться, что меня раскроют, что поймут, что я не та, за кого себя выдаю.

С Райнором я смогла говорить открыто. Потому что он понимал, потому что прошёл через то же самое.

Наконец Райнор заговорил — мягко, но серьёзно, возращая мое внимание к себе:

— Слушай, я тут подумал. Нам нужно держаться вместе.

Он наклонился вперёд, опираясь локтями о колени, и его взгляд — понимающий, полный такого неподдельного участия, что внутри что-то сжалось в тугой узел, — впился в мои глаза, не отпуская, словно пытался заглянуть в самую глубину, туда, куда я не пускала никого с тех пор, как очнулась в этом мире.

— Потому что, — произнёс он тихо, — я понимаю тебя. По-настоящему понимаю. Сам прошёл через это. Через этот ужас первых дней, когда не знаешь, что происходит, почему ты здесь, как выжить. Через это отчаяние, когда понимаешь, что назад дороги нет, что всё, что было до этого — семья, друзья, привычный мир, — всё потеряно навсегда.

Он сделал паузу, и я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как в глазах мелькнула боль — старая, глубокая, которую он научился прятать, но явно так и не смог забыть.

— Очень тяжело жить в этом мире одному, — продолжил он все же мягко. — С другой культурой, с другими правилами, с другими людьми — они, в общем-то, хорошие, большинство из них. Но ты всё равно понимаешь каждую секунду, каждую минуту — что ты здесь чужой. Что никто не поймёт, откуда ты, что ты пережил, почему ты думаешь иначе, почему иногда слова вырываются не те, почему ты вздрагиваешь от вещей, которые здесь считаются обыденными, и не удивляешься вещам, которые всех поражают.

Его голос стал ещё тише, почти шёпотом:

— Ты живёшь в постоянном напряжении. Боишься ошибиться, выдать себя, сказать что-то не то. Носишь маску каждый день, каждую минуту, потому что если её снимешь — тебя раскроют, осудят, возможно, даже уничтожат. И это… это выматывает. До самой души выматывает, вот тут тяжело, каждый день, — мужчина болезненным замазом прижал кулак к своему сердцу.

Он замолчал, пристально глядя на меня слегка прищуренными глазами, словно пытался прочитать по моему лицу всё, что я не решалась сказать вслух.

А потом… потом он просто протянул руку — медленно, осторожно, давая мне время отстраниться, если я захочу, — и мягко, почти по-братски потрепал меня по волосам на макушке.

Жест такой простой, такой заботливый, что у меня сжало иголками горло, и я почувствовала, как защипало в глазах.

— У меня хоть сестра была, — произнёс Райнор, не убирая руку, продолжая медленно гладить мои растрёпанные волосы, словно успокаивая испуганного ребёнка. — Мне было с кем разделить этот кошмар, с кем поговорить по-настоящему, без притворства. С кем просто помолчать и знать, что тебя понимают без слов. А ты… ты совсем одна. Совсем.

Он слегка наклонил голову вбок и прошептал:

— Тяжело тебе пришлось, да? Очень тяжело. Ты попала в чужое тело, в чужую жизнь, с грузом чужих проблем, чужих обязательств. Тебе пришлось стать матерью девочке, которую ты не рожала, но за которую отвечаешь. Тебе пришлось управлять поместьем, и ты понятия не имела, как это делать. Тебе пришлось столкнуться с проблемами, которые никогда не сравнятся с прошлыми, с Земными. Одна против целого мира, который не знает пощады, который не прощает слабости.

Он наклонился ещё ближе, и я видела отражение своего лица в его глазах — бледное, усталое, с дрожащими губами и слишком яркими, лихорадочно блестящими глазами.

— Тебе было страшно, да? — спросил Райнор тихо. — Очень страшно. В первую ночь, когда ты очнулась в чужом теле и не понимала, что происходит. В первое утро, когда поняла, что это не сон, не галлюцинация, что это реальность, и тебе придётся жить в ней. Страшно, когда увидела дочь и осознала, что теперь ты её мать, её защита, её единственная опора. Страшно, когда поняла, что денег нет, что поместье разваливается, что нужно принимать решения, от которых зависят чужие жизни. Страшно каждый день, каждую ночь, потому что ты не знаешь, справишься ли, выживешь ли, сможешь ли защитить тех, кто зависит от тебя. Бедная девочка.

Его слова били точно в цель, в самое сердце, туда, где я прятала свой страх, своё отчаяние, свою беспомощность, которые не показывала никому — ни Маре, ни Фании, ни Пирту, ни даже себе самой, потому что если признаешься в этом, то рухнешь, сломаешься, не сможешь встать и идти дальше.

Но он… он видел. Видел сквозь мою маску, сквозь мою