Прачка на краю реки - Меган Шейд

У меня нет ответа на ее вопрос.

— Молли выжила? — спрашиваю я вместо этого.

Беа смотрит на реку, ее глаза заволакивает тусклая пелена.

— Нет. Я была глупо, раз думала, будто смогу ее спасти. Она умерла на следующий день. Я не знаю, была ли ее душа очищена. Принял ли ее Хранитель.

Ее губы опускаются, а в глазах вспыхивает боль.

— Лиам последовал за ней совсем скоро. Я виню себя в его смерти. Я плакала, пока стирала его вещи. Думаю, Каллех решила, что я все еще люблю его. Она хотела отнять у меня даже это.

Что-то сжимается в моем сердце, когда кусок ее истории разворачивается перед моим взором, словно капля крови в речных струях. Как же сильно исказился этот рассказ со временем? И почему Каратель ошибалась настолько?

— А ты сам… ты когда-нибудь кого-нибудь любил? — неожиданно спрашивает она.

Мышцы на моих плечах напрягаются, а ладонь начинает гореть. Я снова всматриваюсь в нее, пытаясь отыскать хоть намек на то, что ей уже известен мой ответ. Что я любил кого-то до безумия, и что именно она — или подобные ей — отняли ее у меня. Но этого нет. Я вижу лишь мягкое любопытство. Женщину, ищущую душевной связи.

— Я любил однажды, — произношу я, и каждое слово царапает горло осколками стекла.

Она улыбается мне, и я ненавижу то, как от этой улыбки подпрыгивает мое сердце.

— Это было чудесно? — мягко спрашивает она.

Я представляю улыбку Марсайли. Небольшую щелку между передними зубами. То, как ее глаза лучились, когда она смотрела на меня с большей любовью, чем я когда-либо заслуживал. Горло сжимается, и когда я снова обретаю голос, слова вырываются сдавленно.

— Да. Было.

Я снимаю рыбу с огня, поворачивая ее, чтобы убедиться, что она пропеклась.

— Ну и… что случилось? — продолжает допытываться она.

Я замираю на мгновение. Не зная, что ответить. Часть меня хочет закричать на нее, встряхнуть за плечи и выложить всё как есть: женщина, о которой я говорю, исчезла навсегда из-за ее обагрённых кровью рук. Мне хочется потребовать, чтобы она вспомнила, почему убила их. Чтобы заставила свой разум заполнить провалы в памяти.

Вместо этого я встаю и протягиваю ей рыбу.

— Всё кончилось, — бросаю я, доставая из кармана полувырезанную птицу и направляясь к своей палатке.

Грудь стягивает так сильно, что я едва могу дышать. Внутри меня бушует слишком много чувств. Жалость к этой женщине. Еще большая злость на нее. И ярость от того, что я вообще способен испытывать их одновременно.

— Подожди! — окликает меня Беа, когда я уже ныряю под полог, и вопреки собственному решению я останавливаюсь.

— Ты бы… — она колеблется, заправляя кудряшку за ухо. — Не хочешь разделить трапезу? Я так давно ни с кем не разделяла еду.

В ее выражении лица сквозит такая уязвимость, что у меня начинает ныть сердце, и меня вновь пронзает осознание: всё это неправильно.

Но горе, поселившееся в груди, жжет сильнее этой боли.

Должно же жечь.

Мой шрам пульсирует, напоминая: даже если бы я нашел способ забыть обо всем, оправдать то, что она совершила, мне всё равно придется убить ее. Я дал клятву собственной кровью, на ней держится сама моя душа, и я не могу ее нарушить. Не только потому, что этого заслуживает память Марсайли, но и потому, что я принес этот обет самой богине жизни и смерти.

— Не сегодня, — отрезаю я.

Ее лицо омрачается, и я едва не поворачиваю назад.

Едва не поворачиваю, но не позволяю себе этого.

Я смотрю строго перед собой, забираюсь внутрь и достаю листок пергамента с чернилами. На этот раз я записываю воспоминания о той ночи, когда умерла Марсайли. О ночи, навсегда изменившей мою жизнь. Я фиксирую каждую деталь до последнего штриха.

Кровь.

Пустой взгляд в глазах Марсайли.

И к тому моменту, когда я заканчиваю, мне почти начинает казаться, будто я по-прежнему хочу убить Прачку.

39 БЕА

Прошло несколько дней с тех пор, как я предложила Бреннену разделить со мной трапезу, и с того самого момента он почти на меня не смотрит. Я стараюсь не обращать внимания на то, как он сидит у костра, полностью игнорируя меня — либо читает свой дневник, либо возится с резной птичкой. С той самой птичкой, которую я видела расчлененной, изуродованной и обезглавленной по меньшей мере дюжину раз.

Всё всегда начинается хорошо: его руки умело и ловко управляются с деревом, но по какой-то причине этот настрой неизменно улетучивается. По мере работы он начинает злиться и каждый раз — без единого исключения — портит фигурку. И всякий раз я задаюсь вопросом: почему?

Я уже почти готова спросить его об этом, но что-то в его осанке останавливает меня, хотя выносить эту тишину становится почти невыносимо. Она хуже одиночества. Другая, насквозь пропитанная напряжением. Наполненная скрытым смыслом, пусть я пока и не понимаю каким.

Мне казалось, предложить ему рыбу было добрым поступком. В конце концов, он сам ее приготовил. И я надеялась, что между нами зарождается нечто большее, чем просто терпимость друг к другу. Подобие дружбы. Во время нашей первой встречи он открылся мне куда больше, чем я ожидала — рассказал о своих братьях и сестрах, а когда я делилась воспоминаниями о собственном детстве, слушал по-настоящему внимательно.

Он снова делает резкий взмах ножом, и крыло птицы надламывается пополам.

— Проклятье! — ругается он и швыряет кусок дерева прямо в костер.

— Всё в порядке? — наконец не выдерживаю я, прерывая молчание.

Его голова резком вскидывается вверх, словно он успел забыть, что я прикована здесь цепью. Он смотрит на меня чуть дольше, чем следует, но я не отвожу взгляд.

— Нормально, — бросает он, подбирая мозолистыми пальцами новый брусок.

В груди клокочет раздражение, хотя я уже не уверена — мое оно или его.

— Тогда почему ты постоянно отламываешь крылья своим птицам? — прямо спрашиваю я, больше не в силах терпеть его избегания.

Его челюсть напрягается, и он берет следующий брусок.

— Потому что у меня черт побери не получается сделать ее нормально.

Мой дан правды вспыхивает внутри, но я не обличаю его во лжи.

— Ты уверен, что дело не в злости? — интересуюсь я.

Он делает глубокий, свирепый срез. Потом еще один.

— Кто сказал, что я злюсь?

Я позволяю молчанию стать ответом.

Он сердито зыркает на меня, а я расправляю плечи. Всё это зашло