Облик неизбежности - Виктория Павлова

* * *

Дом встретил темными окнами и тишиной. С чего я взяла, что здесь станет легче? Теперь, когда по дому свободно разгуливали шпионы Виктора, он больше не казался безопасным.

Я устало прислонилась к стене и закрыла глаза. Как только подумала о Викторе, снова возникло гадкое сосущее чувство под ложечкой. Он не оставил выхода, кроме как согласиться с его планом. Но что сказать отцу? Каждый раз, когда я заикаюсь об отречении, он готов предать меня анафеме. Как объяснить ему визит в Холлертау? Сделать вид, что поддалась на уговоры и еду знакомиться с дедом? А что будет, когда он узнает, что я подписала отказ в пользу Виктора? Возненавидит меня?

В отличие от отца и Виктора, я ничего не понимала в королевских интригах. У меня не было ни одного преимущества, а только дикий страх и возмущение против людей, которые втянули меня в свои разборки. Нет никакого смысла оставаться в Портленде, разрываясь меж двух огней.

Нужно бежать! Бежать как можно дальше.

Паспорт. Я ринулась в кабинет. Я видела свои документы, когда мы летали на Канары. Почему не догадалась забрать? Перерыв все полки и обшарив стол, ничего похожего на документы я не нашла, а в одном из ящиков кроме бумажного барахла снова наткнулась на старые часы с оборванным ремешком. Верхний ящик стола оказался закрыт на замок, и ключа поблизости не нашлось. В голове услужливо возникла страница из простенького шпионского романа, который я читала в больнице. С книгами там было плохо, но зато в романе подробно описывалось, как вскрыть замок. Я сбегала к себе и принесла две тонкие шпильки для волос. Делая все точно, как в книге, я с болезненным любопытством ждала, что выйдет. Возиться пришлось почти час, но, в конце концов, замок щелкнул, и я выдвинула ящик. Там лежало три конверта.

Схватив верхний и вытряхнув из него содержимое, я ахнула. Там оказались фотографии, и на них была я. На первой фотографии я сидела за деревянным столом с резными ножками в гостиной Хольц-Линдена. На мне было одно из шикарных платьев для принцесс, на бледном лице застыло хмурое выражение. Я исподлобья смотрела на того, кого здесь не видно. Рядом — Адаберта. Поза изящна, на лице легкая улыбка, годная на все случаи жизни. Сцена из акта «Фарс».

На другой — я стояла в той же гостиной и смотрела вниз из окна, сосредоточенно нахмурив брови. Клетка с попугаем частично попала в кадр, и он, понурый и печальный пленник, уставился туда же. Я помню этот момент. Я изучала внутренний дворик на предмет слабых мест.

На третьей фотографии синеглазая красавица в сапфировом платье гордо шествовала через зал под руку с Виктором. Она была очаровательна настолько же, насколько холодна. И сильно похожа на Адаберту. Я ужаснулась. Эта та самая кукла, которую старательно лепили из меня Виктор и моя мать.

Отец следил за мной, пока я жила у Виктора, видимо, через Шлоссера.

В следующем конверте лежали фотографии Виктора. Он — в большом зале, который я никогда не видела, среди вычурных лепнин и гравюр на стенах. Он — в окружении серьезных мужчин в костюмах, словно на собрании. Он — на фоне портлендского аэропорта у машины. Так отец знает, что Виктор сегодня прилетал? На самом краю фотографии маячило лицо Крюгера. Снимку никак не меньше семи месяцев, а, скорее всего, больше. Было еще много фотографий Виктора в этом конверте и в другом. Никаких документов.

Я бессильно опустилась на пол. Что за затмение на меня нашло? Разве можно сбегать, если Виктор настроен серьезно? Если исчезну, оставив его с носом, он разозлится и пойдет по списку. А вдруг он убьет Саманту?

Собирая фотографии и складывая их обратно в ящик, я задержала взгляд на синеглазой красавице — мой единственный бал в Этерштейне в статусе принцессы. Только значит ли это хоть что-то? Когда я подпишу бумаги, Виктор, скорее всего, меня не отпустит, а просто убьет.

У меня есть еще полгода до совершеннолетия. Я смогу провести их здесь, с папой, Ником и его семьей, сама распоряжаясь своей жизнью. Смогу выходить на улицу и гулять, когда захочу; смогу поехать в гости к Нику; сходить в кино или парк Форест; набраться решимости и заговорить с Хоторном. У меня есть еще шесть месяцев.

Я еле доплелась до своей комнаты, с трудом переставляя тяжелые ноги. Не включая свет, кинула рюкзак в угол, заметив огонек внутри — телефон. Испуг переборол сонливость: вдруг у Джереми осложнения?

— Алло!

— Тереза, как хорошо, что удалось достать твой номер. Только не бросай трубку. Пожалуйста!

Неуверенный голос Адаберты откликнулся ворохом тягостных воспоминаний. Сдавило горло, и я не смогла ничего произнести.

— Пожалуйста, милая, дай мне возможность все объяснить. Я осталась совсем одна и мне так страшно...

— Что тебе нужно? — выдавила я. Сбежав из-под назойливой заботы Адаберты, я вспоминала о ней всего несколько раз, и каждый раз это были горькие воспоминания.

— Тереза, маркиз вовсе не собирался нам помогать. Он меня выгнал, представляешь? После всего, что я для него сделала, он меня просто выгнал, — она тараторила, словно боялась, что я ее остановлю. — Я ему больше не нужна. Но ты могла бы что-то сделать…

— Что-то сделать? — от злости и возмущения в голове резко запульсировала боль. Виктор обложил со всех сторон. Теперь еще и Адаберту подослал? — Что, например?

— Но… — она растерялась и замолчала. — Ты же герцогиня. Ты пойдешь на аудиенцию к королю и объяснишь ему ситуацию. Со мной так нельзя. Я же твоя мать.

— Оставь меня в покое! — Хотелось кричать, и я заорала, швырнув телефон об стену: — Вы все, оставьте меня в покое!

Телефон ударился о стену и мелкими кусочками разлетелся по комнате. Стало горько и грустно, и я сползла на пол. Рыдания душили, я больше не могла сдерживаться. Если сделаю то, что велит Виктор, предам ожидания отца и рода Ольденбургов. Но если решу бороться за трон, пострадает кто-то из близких мне людей. И что делать?

Когда слезы закончились, я задумалась о еще одном пути, которым мне не случилось следовать. Пути, где я стала бы дочерью Адаберты Ланге, а она использовала бы меня, чтобы выбить местечко при королевском дворе и гореть фальшивым светом. А сейчас она не стесняется по