Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

вожделеть женщину. Самурай должен мыслить здраво и трезво. Самурай не должен позволять женщине занимать все его мысли. Самурай в любой миг должен думать о том, как умереть достойно.

— Сохэй изменились, — Мамору-сан первым нарушил молчание.

Мы опустились на свернутые трубой походные футоны и взяли по плошке чая. Уже остывшего, но в походе на подобные мелочи никто не жаловался. Случались дни, когда мы сутками шли под проливным дождем, и глоток чая, пусть даже и холодного, грезился в самых смелых мечтах.

— Измельчали, — он брезгливо поджал губы и, прищурившись, посмотрел в сторону, где мы держали пленников.

— Я помню их еще совсем другими. Отчаянными воинами, которые еще не позабыли, что такое честь.

— Ты бурчишь, словно старик, — сказал я, спрятав улыбку.

Мамору-сан хмыкнул.

— Я и есть старик. Еще и порядком неуклюжий, — и он приподнял левую руку, лежавшую в лубке.

Он сломал ее, сорвавшись со скалы, когда карабкался на нее, чтобы помочь моему отряду перебить монахов, что сидели в засаде.

— Я не знаю, что делать дальше, — признался я, поглядывая на плошку с чаем.

Повязка на лице меня тяготила. Смотреть по сторонам одним глазом было непривычно и сложно. С одной стороны постоянно оставалось огромное слепое пятно, которое я не контролировал. В бою это могло стать проблемой. Стоило порадоваться, что я пропустил удар уже в самом конце. Сам виноват. Отвлекся. И когда хлынувшая из раны кровь залила мне оба глаза, я уже знал, что мы выиграли эту схватку.

Мамору-сан молча смотрел на меня, ожидая продолжения. Вздохнув, я покатал плошку в руках.

— Кто-то заманил нас сюда обманом. Сёгун не пришел потому, что никогда и не собирался. Он должен был возглавить наш отряд, а я — подчиняться его приказам. Но теперь я могу сам выбирать, куда двигаться дальше. И я не вижу перед собой одного прямого, верного пути.

— Наш отряд слишком мал, чтобы самостоятельно двигаться на север и защищать монастыри. Мы ждали армию из Камакуры… — сказал Мамору-сан, и я был с ним согласен.

Это было бы самоубийством. И я должен беречь своих людей.

— Нужно выбираться отсюда. Здесь, в предгорье, мы отрезаны от вестей. Путь сюда занимает у любого гонца гораздо больше времени.

— То лживое послание пришло из Камакуры, — Мамору-сан выразительно на меня посмотрел. — От человека высокого положения. С доступом к печатям сёгуна. Никто ведь не усомнился в его подлинности. Вам одному отправляться в столицу опасно, господин.

Я шумно выдохнул, не скрывая досады.

Как будто я не знал этого!

А Йоко? Разве ей не опасно находиться в Камакуре одной? В этой яме со змеями?.. Я подвинул к себе раскрытую карту.

— Вернемся пока к Фудзивара. Их земли находятся на пересечении многих путей. Быть может, к ним уже пришли какие-то вести, которые пока не достигли нас.

Мамору-сан поджал губы.

— Если позволите, господин…

— Нет. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я должен воссоединиться с отцом. Но мы отправимся к Фудзивара. Через два дня. Раненые должны выдержать.

Через их земли проходит и самая короткая дорога в Камакуру. Дорога к Йоко.

Вечером меня окликнули самураи: кто-то из сохэй захотел поговорить. Я не удивился, увидев монаха с пожелтевшими зубами, который соизволил процедить утром пару фраз.

— Ты говорил сегодня о чести, наследник Минамото, — заговорил он, едва я подошел к навесу, под которым сидели пленники, связанные друг с другом.

Монах стоял, и его братья по оружие смотрели на него с явным неодобрением.

— А в чем была честь обложить монастыри, которые, как ты говоришь, помогли выиграть в войне, непомерными податями? И ради чего? Чтобы сёгун построил в Камакуре себе шестой дворец?! Твой отец никак тогда не возразил. Не сказал и слова против! А теперь ты смеешь учить меня — нас — чести?!

Он говорил, и его голос звучал все громче и громче, под конец едва не сорвавшись на крик. Зашумели остальные пленники. Самураи, что их сторожили, обменялись красноречивыми взглядами.

— Вы принесли сёгуну присягу. В обмен на восстановление монастырей, что были разрушены Тайра.

— Ты оторван от жизни, наследник Минамото, — монах покачал головой, и я прищурил единственный глаз. — Не от хорошей жизни крестьяне стекались к нам, умоляя обучить их владеть оружием. Умоляя позволить сражаться вместе с нами. Сёгунату Татибана скоро придет конец. Восстание перекинется на все земли, и…

— Замолчи! — я оборвал его. — Достаточно изменнических речей для одного вечера. Если тебе нечего больше сказать, то лучше продолжай держать рот закрытым.

— Не зря говорят, что рыба гниет с головы. Ты бродишь в темноте, наследник Минамото, и не замечаешь, что самый опасный враг притаился у тебя под носом.

Самый опасный враг притаился у тебя под носом.

Слова монаха не шли у меня из головы, как бы я ни пытался.

В тот вечер он замолчал и с тех пор не произнес ни звука. А я думал над сказанным уже какой день.

Говорили, что сохэй могли предсказывать будущее. Что они видели нечто, недоступное обычному человеку. Постигали в монастырях науку предсказаний, опаивая себя настоями из трав.

В это трудно было поверить. Едва ли в монахе заговорил дар предвидения.

Мамору-сан был уверен, что он лгал, чтобы вывести меня из равновесия. Ему уже нечего было терять: он в плену и, вероятно, окончит свою жизнь с отрубленной головой. Что бы он ни сказал, на его судьбу это сильно не повлияет, и потому он мог плести любые небылицы. Чтобы зародить сомнение. Чтобы вбить клин между самураями.

Чтобы заставить меня сомневаться. Искать предателя среди ближайших союзников. Искать врага, которого нет.

Но он был. В Камакуре действовал предатель, и не один. Отец не просто так платил за сведения из столицы. Многое изменилось со времен войны против Тайра. Даже самые крепкие союзы однажды рушились, а отца и сёгуна уже давно не связывала прежняя дружба.

Никогда еще мир в империи не был столь хрупок, а будущее сёгуната Татибана — туманно.

Акихито был наследником, но сёгун — это полководец. Это тот, кто ведет армию в бой. Военный правитель. А старший сын Нарамаро-сана был калекой, и люди, верно служащие нашему клану в Камакуре, говорили, что злые разговоры про Акихито не умолкают с того дня, как он получил то ранение.

Кёсукэ — безумец, подверженный влиянию белого порошка. Он обратит империю в прах и пепел, если займет место отца. Кто из кланов за ним пойдет? Монастыри восстали из-за повышения податей. Против Кёсукэ выступят даже те, кто никогда не подозревал в