Тихони - Пенелопа Дуглас

Эта татуировка. Я забыла о ней. Она была у него в тот день в домике у озера, когда я была ребенком.

Дверь захлопывается за последними гостями, и я слетаю вниз по лестнице, подбегая к нему.

– Что это, черт возьми, было? – рявкаю я.

Я обхожу его, пытаясь разглядеть татуировку на его спине, но он поворачивается, и мы оказываемся лицом к лицу.

Его голубые глаза пылают огнем, глядя на меня сверху вниз. Жар исходит от его тела, он дышит так, будто умирает от желания причинить мне боль, и я не уверена, что это меня вообще пугает.

– Почему… – Я сглатываю, смачивая пересохшее горло. – Почему казалось, что они тебя знают?

Они подчинились ему, как только увидели татуировку.

Но он игнорирует мой вопрос.

– Ты недостаточно взрослая, чтобы жить одна. – Он хмурит брови. – Ты думала, что это сойдет тебе с рук?

– Ты мне не отец!

Он проводит рукой по волосам, явно теряя самообладание.

– Аварийный дом в полуразрушенном районе, – бормочет он, – по соседству с закоренелым преступником, к которому приходит и уходит дюжина мелких засранцев, которые с удовольствием подсыплют тебе что–нибудь в напиток! – Он нависает надо мной. – Ты забыла упомянуть об этом! Или это было нарочно?

От его громкого голоса у меня закладывает уши, сердце бешено колотится, но я больше не кричу. Я не могу понять, что исходит от него – энергия, тепло, страсть, – но я хочу, чтобы он продолжал. Впервые с тех пор, как он вернулся домой, мне кажется, что он близок к тому, чтобы быть честным.

Он продолжает, едва слышно:

– Обслуживание несовершеннолетних, и кто знает, у скольких из них были при себе наркотики. – Затем он снова поворачивается ко мне. – И какого хрена ты делала наверху с Ноем Ван дер Бергом?

– Ты все это заметил, просто войдя в дверь? – спрашиваю я спокойным голосом, стоя перед ним. – Ты знал, что у меня вечеринка? Поэтому ты здесь?

Давай. Признай, что следишь за мной с помощью камер наблюдения, о которых ты тоже забыл упомянуть.

Он лишь качает головой, подходит к кофейному столику и хватает блокнот. Лукас открывает его на том месте, где он лежал, когда он был здесь прошлой ночью. Я вижу свой почерк, написанный синими чернилами, пока он сжимает сложенную книгу в кулаке.

Список подарков на день рождения, которые я действительно хотела в последние несколько лет. Я перевожу взгляд на него.

– Да, я знаю, что у тебя на уме. – Его едва сдерживаемый рык пугает меня больше, чем его крик минуту назад. – Ты не способна принимать ответственные решения. – Он бросает блокнот на столик в прихожей рядом с нами. – Твои гормоны зашкаливают, и ты едешь домой.

Почему? Потому что я нормальная? Потому что я хочу чувствовать? Потому что у меня есть физические желания, как и почти у всех? В этом нет смысла. Ни в его словах, ни в его поступках нет смысла.

Но, к своему удивлению, я не спорю. У него на шее выступил пот. Его щеки пылают. Его взгляд пронзает меня, как пуля.

Я свожу его с ума.

Я протягиваю руку и обнимаю его за талию, притягивая к себе.

– Можно посмотреть?

Мой голос едва громче шепота, но он смотрит мне прямо в глаза. Его тело застыло, но я замечаю, что его взгляд дрогнул. И я хватаюсь за эту возможность, мягко обхватываю его руками и опускаю взгляд на его спину, на ту самую татуировку, которую видела много лет назад.

Прижимаясь пальцами к его коже, я чувствую, как он напрягается, пока я провожу большим пальцем по черным ветвям. Они вьются над его лопаткой, спускаются по правой стороне спины, огибают ребра и исчезают под поясом джинсов.

Я колеблюсь, что–то в этих линиях кажется мне знакомым. Что–то не так с побегами, растущими из ветвей.

– Это…

Это не ветвь.

– Это река, – бормочу я. – Река между Шелбурн–Фоллз и Уэстоном.

И я единственная в Уэстоне, кто не знает, что эта татуировка что–то значит. Они боялись ее больше, чем кто–либо в Фоллз боится, когда видит татуировку Грин–стрит.

Я снова обхожу его, останавливаясь перед ним.

– Ты не можешь вечно держать меня при себе. – Я тянусь к столику и начинаю забирать свой блокнот обратно. – Когда–нибудь…

Но он с силой опускает руку на мою, и я вытаскиваю палец, проводя им по списку, пока он пытается забрать блокнот.

– …кто–нибудь подарит мне все подарки на день рождения, которые я действительно хочу, – тихо говорю я.

Я смотрю вниз, видя, как мой палец указывает на пятый пункт. «Почувствовать, каково это, когда с меня срывают трусики.»

Глядя ему прямо в глаза, я расстегиваю свои черные шорты. У меня сжимается сердце, потому что я жду, что он меня остановит, но я слишком быстро двигаюсь.

Или он настолько парализован, что не понимает, что происходит.

Я роняю шорты на пол и стою в трусиках и маленькой белой блузке, которая доходит только до пупка.

Его жесткий взгляд не отрывается от меня, и я не сутулюсь, хотя знаю, что он сейчас закричит. Или схватит меня, зашвырнет в мою комнату и запрет там до тех пор, пока я не буду вести себя хорошо.

Я едва замечаю, как гаснет свет, или слышу шум снаружи, когда район погружается во тьму.

Я усмехаюсь, качая головой и отступая.

– Можешь идти.

Ему больше нет места в моей жизни.

Поворачиваясь, я иду через гостиную и чувствую его руки, еще не дойдя до кухни. Он разворачивает меня и прижимает к стене.

Я почти не реагирую, просто поднимаю подбородок. Я вроде как ожидала этого. Он точно такой же, как в историях, которые я слышала о своих братьях, когда они ухаживали за женщинами. Он точно такой же, как они.

Но пока я смотрю на него, стоя с ним лицом к лицу, а он сжимает мои плечи, меня не покидает ощущение дежавю. В последний раз мы вот так стояли под причалом у озера, и мой нос был прямо у него под подбородком, как сейчас. Только тогда он сидел на корточках.

– Ты просто хочешь оставить меня прежней, – шепчу я ему.

Я не питаю иллюзий,