Тихони - Пенелопа Дуглас

– Куинн? – говорит Фэрроу откуда–то из–за спины Лукаса. – В районе отключили свет. Такое бывает. Ты тут в порядке?

Должно быть, он только что вошел в мою парадную дверь, но я не отрываю взгляда от Лукаса.

– Я в порядке. – Я слегка улыбаюсь, дразня. – С Лукасом я всегда в полной безопасности.

Я пытаюсь выбраться из пространства между ним и стеной, но Лукас сжимает мои запястья в кулаках, разворачивает меня и прижимает к штукатурке, прижимаясь ко мне сзади.

Я хмурюсь, у меня перехватывает дыхание. Что он делает?

– Фэрроу? – выдыхаю я.

Я выкручиваю запястья, на лбу выступает пот, пока я пытаюсь освободиться.

Но я не могу вырваться.

Я, блять, не могу вырваться.

Я вытягиваю шею, пытаясь привлечь внимание Фэрроу, но вижу только, как закрывается входная дверь.

Фэрроу оставляет меня.

Лукас отпускает мои руки, его тело все еще прижато к моей спине, а пальцы касаются моего виска. Он убирает волосы за ухо.

Я шепчу, и меня осеняет догадка.

– Они тебя знают.

– Лучше, чем ты, – насмехается он мне в ухо.

Я широко раскрываю глаза, его голос вдруг звучит совсем по–другому. Как у незнакомца.

От этого у меня внутри все сжимается.

Все это – его отсутствие все эти годы, его секреты – связано с Уэстоном.

Они знали его – или знали о нем – до того, как узнали меня.

Его нос касается моего уха, дыхание ласкает щеку, и я чувствую, как его рука скользит по моей спине к трусикам.

Я перестаю дышать на секунду, не моргая, когда он просовывает палец под кружевную резинку, и мне кажется, он сейчас сорвет их, как я хотела на свой день рождения, когда мне было восемнадцать.

Он прижимается ко мне сзади, его влажный рот у моего уха, он стягивает их обеими руками, и я замираю, когда он бросает их на пол.

Оглядываясь, я вижу, как он приседает, стягивая трусики по моим ногам на пол. Я выхожу из них, моя киска наполняется теплом и пульсирует, когда он перебирает хлопок пальцами, а затем смотрит на меня снизу вверх, засовывая мои трусики к себе в карман.

У меня отвисает челюсть.

Я оборачиваюсь, наблюдая, как его взгляд опускается к полоске волос между моими бедрами. Его грудь вздымается, и он приподнимается, прижимаясь своим лбом к моему, а его рука скользит между моих ног.

Проводя пальцами по моей промежности, он размазывает влагу по коже, пока его челюсть не становится твердой и напряженной. Он хватает меня за задницу, сжимая.

Мое тело дрожит, дыхание учащается, когда он целует меня в лоб и не отрывается от него. Я развязываю шнурок на своей блузке, распахиваю ее и спускаю одну сторону на руку. Он немного отстраняется, не сводя с меня глаз, и мне кажется, что вся кровь в моем теле сейчас прильнула к животу. Боже…

Он обхватывает меня руками за талию, прижимает к себе и обнимает, и я делаю то же самое. Мы оба прижимаемся губами к шее друг друга.

– Прикоснись ко мне, – умоляю я.

Он сжимает мои волосы в кулаках, открывает рот, словно собирается меня съесть, но потом...

Он отталкивается от меня, тяжело выдыхая.

– Ох, блять, – рычит он, потирая глаза.

Кожа покрывается мурашками, между ног все болит.

Нет.

Длинный, толстый бугор упирается в его джинсы изнутри, и сейчас мне плевать, что он там говорит. Он не может скрыть того, чего, как я знаю, хочет. Я дрожу, и не знаю, от желания это или от страха. Не уходи. Пожалуйста, не уходи, черт возьми.

Выпрямляясь, он отступает, а я не прикрываюсь. Черт бы его побрал, нет!

Он идет в прихожую, подбирает футболку и возвращается, бросая ее мне. Я ловлю ее, когда она шлепается о мое тело.

– Теперь никто к тебе не прикоснется. – Он сверлит меня взглядом. – Никто, кроме меня.

Потому что они думают, что я принадлежу ему. И кем бы он ни был на самом деле, они боятся этого.

Он начинает уходить, и я не собираюсь его догонять, но и с крючка он не соскочит.

– Ты пропустил восемь дней рождения, – напоминаю я. – Восемь подарков.

Я все еще хочу, чтобы с меня сорвали трусики и все остальное, а у него уже заканчивается время.

Он вырывает лист из блокнота, складывает его и засовывает в карман, как будто я могу забыть, что на нем написано. Он распахивает дверь, оглядывается на меня, и его взгляд смягчается.

– Запри дверь… – говорит он.

…детка. Просто скажи это. Запри дверь, детка.

Пульс бешено колотится в висках, пот холодит спину.

Но он уходит, плотно закрыв за собой дверь, и я бросаю ему в спину свою блузку.

Сукин сын.

Я натягиваю его футболку через голову, его запах окутывает меня, пока я иду к двери и запираю ее. По рукам бегут мурашки.

Пол наверху скрипит, ветки царапают окно, музыка вибрирует сквозь стены снаружи.

– Ты думаешь, что у тебя все под контролем, – шепчу я ему вслед, чувствуя, как от жара между ног у меня трепещут веки. – Посмотрим.

Глава 17. Лукас

Черт, я мог бы быть внутри нее прямо сейчас. Погрузиться по самые яйца в эту мягкую, нежную кожу, прильнуть губами к телу, которое на ощупь как гребаное облако.

Ее грудь, живот, бедра… Гладкие, как шелк, и пахнущие лучше, чем в раю. Понятия не имею, как, черт возьми, пахнет в раю, но если как–то иначе, то я туда не хочу. Я никогда не прикасался ни к кому, кто посылал бы электрический разряд одновременно в мой член и мозг. Я имею в виду, что за хрень? Я был на взводе, и причиной тому Куинн.

Куинн.

От одной мысли о том, что я мог бы сейчас с ней делать – она одна, спрятана от всех, в моих руках, – у меня так подскакивает температура, что я весь вспотел, хотя на улице всего 22 градуса и работает кондиционер.

Что, черт возьми, мне теперь делать? Я слишком сильно ее люблю, чтобы просто взять и бросить, как любую другую. Я бы вскрыл себе вены, если бы ей это было нужно.

Но я не могу заниматься с ней любовью. Тогда я