Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

— Поторапливайся.

— Твои прелюдии оставляют желать лучшего, — говорит он, и слова звучат так вяло, будто я проткнул их булавкой. — Не можешь хотя бы немного изобразить энтузиазм?

Пламя Райгана бурлит под моей натягивающейся кожей, выжигая холод из комнаты.

— Мое терпение на исходе, старый друг.

— Понял. — Он подается вперед, зависая прямо надо мной. — Пожалуйста, не вытряхивай меня.

Низкий рык кипит у меня в горле.

Он издает испуганный визг, а затем открывает свою рваную пасть.

Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть его, когда он начинает прихлебывать, выуживая одно из самых болезненных моих воспоминаний из того места, где оно покоилось среди углей моего прошлого…

Крики Мах эхом разносятся по высокому коридору. Мучительные всполохи, которые режут глубже любой боли, что мне доводилось испытывать прежде.

Мои пальцы сжимают лютню.

Я упираюсь каблуками в стену, не отрывая взгляда от дверей ее покоев, когда ее Саберсайт издаеттакой мощный рык, что коридор содрогается. Звук переходит в утробный вопль, а тяжелый грохот крыльев Джого служит постоянным напоминанием о его присутствии — он кружит где-то совсем рядом.

Не сомневаюсь, что он был бы сейчас с Мах, присматривал бы за ней во время родов, если бы только пролез в дверь. И не сомневаюсь, что она рожала бы в его норе, рядом с ним, если бы Пах позволил.

Кладу лютню на колени и начинаю перебирать струны, играя любимую песню Мах, и пою изо всех сил. Хотя голос то и дело срывается на веселых нотах, совсем не вяжущихся с тяжестью у меня на душе, я продолжаю петь, надеясь, что она слышит. Что песня дарит ей хоть капельку утешения в битве за жизнь моего новорожденного брата или сестры.

Пронзительный вопль заставляет сердце пропустить удар. Пальцы путаются в аккордах.

Стражники по обе стороны от богато украшенных дверей Мах переглядываются. Впервые они нарушили стоическое спокойствие с тех пор, как начались ее крики.

Мое чутье обостряется.

Те же стражники стояли здесь, когда рождались близнецы, и тогда они не шелохнулись ни разу.

Я отгоняю эту мысль и играю громче.

Пою еще сильнее.

Крики Мах затихают.

Я умолкаю, вслушиваясь в тишину. Жду, когда раздастся резкий плач новой жизни, но в ответ — лишь тишина.

Джого издает такой болезненный визг, что у меня закладывает уши, и внутри все холодеет.

Что-то не так…

Двери распахиваются.

Пах влетает внутрь, весь в крови, кожа на нем в пятнах, и двери с грохотом захлопываются у него за спиной. Он останавливается и смотрит на меня свысока.

Его верхняя губа подергивается так же, как перед тем, как он наказывал меня пламенем за нерасторопность. Словно он стоит на краю пропасти и вот-вот занесет ногу… сделает шаг…

Он набирает в грудь воздуха, и я готовлюсь к худшему…

Из покоев Мах раздается пронзительный крик, от которого перехватывает дыхание.

Дверь приоткрывается, и выходит главная служанка Мах, неся вопящего младенца в зеленой пеленке.

— Ваша дочь, государь. — Голос Шеры дрожит, в ее карих глазах нет радости. Они остекленели, будто один вздох — и по щекам побегут слезы. — Она наконец расправила легкие.

Шера медленно идет вперед, пока не оказывается между нами, осторожно подталкивая извивающегося ребенка к Паху.

Пах едва шевелится, лишь поднимает руки, чтобы принять младенца, и опускает взгляд на нее.

Моя сестра.

Она продолжает суетиться, пронзительный звук что-то задевает внутри меня, когда служанка выбегает из покоев с корзиной окровавленных простыней и направляется по коридору. Шера торопливо возвращается в двери, и я мельком вижу босые ноги Мах.

Снова окровавленные простыни.

Служанки слоняются вокруг, понурив головы.

Не знаю, почему кажется, будто весь мир затаил дыхание. Почему я тоже затаил дыхание.

Пах продолжает смотреть свысока на мою извивающуюся, кричащую сестру, его зрачки расширены.

Снова мое чутье обостряется.

Я прислоняю инструмент к стене и поднимаюсь; что-то внутри велит мне подойти к нему вплотную — глаза в глаза. Словно чьи-то руки мягко подталкивают меня в спину, побуждая двигаться вперед.

— Убери ее с глаз долой, — бормочет он с такой ледяной холодностью, что я удивляюсь, как эти слова не оставили на мне вполне реальных и глубоких ран.

Он пихает младенца мне в руки.

Я поднимаю руки и перехватываю ее. Не то чтобы я умел держать детей, но пытаюсь, неуклюже прижимая к себе.

Пах уносится прочь, даже не обернувшись, и, хотя слова были сказаны давно, они эхом звучат в моей голове, будто он до сих пор стоит передо мной. Снова и снова.

Убери ее с глаз долой.

Я жду, пока Пах скроется за поворотом, прежде чем двинуться к дверям. Стражники не спешат открывать их для меня, лишь обмениваются взглядами.

— Ей нужна Мах, — хриплю я, и младенец снова начинает капризничать, издавая пронзительный, дрожащий крик, который пилит мое и без того истончившееся терпение. Ведь не ей одной она нужна.

Мне тоже.

— Сейчас.

Слово вырывается с такой силой, что дрожит пол.

Оба стражника бьют себя в грудь и торопливо распахивают двери.

Все присутствующие в комнате обращают на нас взоры, большинство из них залиты кровью не меньше, чем был Пах. Несмотря на здоровый плач моей сестры, никто не улыбается, в воздухе висит напряжение. Словно я погребен в яме, подобной тем, в которые Пах запихивал меня в детстве, ожидая, когда рухнут стены.

Я подаю подбородок вперед — безмолвная просьба к одной из младших служанок отойти.

Быстро взглянув на старшую, она подчиняется, открывая Мах, лежащую на большом круглом ложе. Ее голова склонена к окнам, каштановые кудри разметались по подушке.

Мои щеки вспыхивают при виде окровавленной сорочки, прилипшей к нижней части ее тела. Никакой скромности.

И все же я делаю шаг ближе.

Служанки, принимавшие роды, склоняют головы и отступают, давая мне обойти ложе, но я застываю на месте при виде широко открытых, налитых кровью глаз Мах. Безжизненных.

Пустых.

Я оглядываю комнату, ожидая, что кто-то объяснит. Скажет, что есть причина, почему она так себя ведет. Обезболивающее? Истощение?

Что угодно.

Моя сестра продолжает кричать, пока я смотрю, ожидая хоть вздоха. Что Мах повернет свои прекрасные зеленые глаза и посмотрит на меня, одарит одной из своих солнечных улыбок, а затем раскроет объятия, чтобы принять дочь.

Но она этого не делает. И грудь ее не вздымается.

И прощальных слов она не произносит.

Я смотрю на сморщенное личико сестры и понимаю, что это мне