Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

— Как будем играть? — спрашивает он, изучая свой веер осколков.

Я оцениваю свою фантастическую руку — честно, эта партия уже в кармане — сохраняю невозмутимое лицо и предлагаю:

— На желания?

— Нет, — отвечают они в унисон.

— Слишком быстро. Почему нет?

Каан выгибает бровь:

— Потому что я всё еще в синяках, Лунный свет.

Справедливо.

Я поворачиваюсь к Пироку:

— А у тебя какое оправдание?

— У меня полоса неудач. — Он изучает свой разложенный веер, лениво перетасовывая карты, его бесстрастный взгляд ничего не выдает. — Я уже должен Вейе. Хрен я еще и тебе останусь должен.

Тоже справедливо.

— Двойки и четверки пьют, — продолжает он, хлопает осколками по столу и разворачивает веер в другую сторону. — Первый проигравший выпивает кружку до дна залпом.

Я смотрю на полную кружку и пододвигаю ее к нему, уверенная, что не хочу снова пробовать эту гадость — неважно, насколько хороша моя карта.

— Мы присматриваем за детьми. Кому-то нужно оставаться трезвым. Я великодушно вызываюсь.

— Кори под присмотром. — Пирок кивает на Каана. — Ему пришлось бы выхлебать целую реку медовухи, чтобы опьянеть.

— Правда? — Я смотрю на Каана. — Накопилась устойчивость?

— Сверхзаботливый дракон, — бормочет он, бросая на меня взгляд, прежде чем снова заняться своей рукой. — Он быстро впитывает мои недуги. Мне пришлось бы напоить Райгана, чтобы почувствовать хоть легкое опьянение.

Это… интересно.

И неудобно для моих вкусовых рецепторов.

— Я скучаю по тем дням, когда он еще не стал таким Дага-Моррк, — тянет Пирок, жуя край своего пирсинга на губе. — Мы видели немало дичи.

— Короче говоря, — перебивает Каан, словно стремясь сменить тему, — Кори под присмотром.

Я хмурюсь, когда Пирок пододвигает груженую кружку обратно в мою неблагодарную сторону.

— Что ж. Я рада за нее.

Гортанный стон разносится по двору — четко и ясно, будто Сихарна стоит прямо рядом с нами. Будто Клод лично положил его на стол, чтобы мы «насладились».

Создатели, становится только хуже…

Пирок вскакивает и бросается к дальней стене.

— Кто первый наберет три очка, тот увенчается… — Он срывает с крючка белый венок и размахивает им, красные бутоны поблескивают, словно необработанные драконы, — …этим.

Каан приподнимает обе брови:

— Незаменимая семейная реликвия, которая передавалась из поколения в поколение так долго, что мы даже не знаем, откуда она взялась и что это вообще такое?

Пирок хмурится, глядя на предмет, и пожимает плечами, водружая его себе на голову.

— Если она так важна, нечего ей висеть на крючке и пылиться.

Он только опускается на колени у стола, как дверь снова распахивается, обдавая нас порывом ветра и снега.

Мы все смотрим, как Роан входит в прихожую с оранжевым пером в зубах, треснувшими очками, сдвинутыми на кончик носа, и глазами, устремленными в Книгу Пустоты, раскрытую поверх перчаток. Он пинком захлопывает дверь, машинально сбрасывает уже развязанные сапоги и, словно беспризорник, бредет к кухонной стойке — грязный подол его безразмерного белого халата волочится следом.

Он отодвигается табурет, усаживается с книгой, распластанной на столе, достает из кармана блокнот, открывает его и что-то записывает, прежде чем вернуться к изучению страницы.

Ни «привет».

Ни «пока».

Даже ни одного взгляда в знак признания.

Ну ладно.

Мы молча возвращаемся к игре.

— Все правила поняли? — спрашивает Пирок, прежде чем очередной крик проносится по комнате, переходя в стон, от которого мурашки бегут по коже. — Двойки, четверки и шестерки, — добавляет он, на что Каан и я отвечаем одним и тем же проклятым словом.

— По рукам.

Хищники гогочут и воют где-то в далеком мраке, их крики..

Хищники гогочут и воют где-то в далеком мраке, их крики эхом разлетаются над снежными равнинами и сверкающими ледяными пластами — лишь редкие острые скалы, пробившиеся из-под земли, помогают мне осознать масштаб пустоши. Понять, какое расстояние я преодолела.

И сколько мне еще предстоит пройти.

Дрожь пронизывает тело.

Здесь мир больше, жесточе. Один неверный шаг — и я погребена в тисках между этой бесплодной пустыней и темным, изрытым лунными кратерами небом. И пусть я заслужила это сполна, мне еще многое нужно сделать.

Но сначала…

Я подношу велд (магический фонарь) Каана к своему обнаженному, пульсирующему плечу. При свете осматриваю безобразный рубец из розовой кожи, который я прижгла четыре дея назад, стараясь, чтобы рука не дрожала. Лихорадка, кипящая в крови, не помогает. Как и томительное предвкушение того, что мне предстоит.

— Д-д-да к черту все, — бормочу я, решая, что лучше сначала резать, а потом думать. В любом случае, придется копаться, пока не найду то, что внутри меня осталось. Боль будет одинаковой, куда бы я ни вонзила нож.

Перекладываю велд в другую руку, когда очередной вой дразнит меня.

Я осматриваю окрестности, глядя поверх черных камней, торчащих из земли, как гнилые зубы, в сторону стены белого цвета, возвышающейся над равниной, словно постоянная угроза.

Миэль эт Муэм (Miel Et Muíem) скрывает от меня вид на яркий горизонт, перекрывая путь к Тени. Не то чтобы я верила, что смогу добраться туда после того, как Барон погреб себя в небесах. Никто не выживет на равнинах Эргор без верхового животного. Припасов. Укрытия. Я умру от голода раньше, чем подойду достаточно близко к границе, чтобы открыть связь с Зехи и позвать его, не рискуя его благополучием. Но те Туманы…

Возможно, они — ответ на все вопросы.

Если я пройду сквозь них, скорее всего, лишусь души. Не самый лучший способ уйти. Но если удастся подобраться достаточно близко, чтобы привлечь внимание одного из обитающих там беспризорников, они, возможно, согласятся передать послание Боргу; подготовиться к тому моменту, когда Каан решит откупорить следующую склянку.

Отличный план. К несчастью, ветер, свистящий за камнем, где я укрылась, постоянно мешает добраться до Туманов.

И к тому же, я почти уверена, что умираю.

Стиснув зубы, я двигаю плечом, используя мучительный приступ боли, чтобы нащупать точное местоположение того, что я оставила внутри, прежде чем прижгла рану. Если удастся извлечь это, жар может спасть. Я выживу достаточно долго, чтобы добраться до Туманов.

И искупить вину.

Правая рука дрожит, сжимая нож — рана все еще ноет, сил не хватает даже на то, чтобы нормально сжать пальцы. Одно дело — полоснуть себя по коже. Другое — делать это онемевшей рукой, но выбора нет.

Я приставляю кончик лезвия к сморщенной плоти, сжимаю зубы и давлю, затаив дыхание, пока острая сталь разрывает кожу и уже измученную мышцу. Словно тычешь в кусок вареного