Подарок для Императора - Алиша Михайлова

напрягало. Я ведь не Золушка. И туфельки у меня не хрустальные, а боксёрские, тыква — это я сама, а принц… Принц вместо того, чтобы прислать позолоченную карету, прислал ледяную горку прямо в объятия, с последующим купанием в гроте. Романтика, ящетаю. Хотя… черт. Если подумать без пафоса — было дико, страшно, чертовски красиво, и хорошо, да было очень хорошо.

Его рука лежала у меня на талии, ладонь разжата, пальцы слегка согнуты. Не властный захват собственника, а просто… лежала. Как будто даже в глубоком сне какая-то часть его сознания продолжала проверять: на месте ли его диковинная, непокорная, жизненно важная добыча.

Именно это и было самым странным, самым головокружительным. Не сам факт совместной постели, с этим-то как раз всё было ясно и по-солдатски просто. А то, что это не быловторжением. Это было молчаливой, неловкой, но абсолютно добровольной договорённостью. Он принёс меня сюда, в свои личные покои, и я… позволила. Потому что когда он поднял меня на руках из остывающей воды, а я, прижавшись лицом к его мокрой рубахе, уловила запах кожи, льда и чистого, животного утомления, протестовать не пришло даже в голову. Было только одно ясное, усталое знание: проснусь не на камне.

Так и вышло.

Я медленно, чтобы не скрипеть мыслями, приоткрыла один глаз, потом второй. Над головой не сияющие сталактиты, а тёмный, тяжёлый бархат балдахина, расшитый россыпью серебряными звёздами. Чужие созвездия, нарисованные по чужому небу. Но почему-то уже не вызывавшие острой, режущей тоски. Они просто были. Как и он. Как и я здесь.

Я лежала спиной к нему, и там, где его голое предплечье касалось моей лопатки, исходил тот самый, едва уловимый холодок. Не дискомфортный, а знакомый, призрачное дыхание его дара, его сути, проступавшее даже сквозь сон. Это напоминало: рядом не просто мужчина. Рядом сила, способная построить лестницу из ничего и раздавить горло одним взглядом.И этот холодок на моей раскалённой после сна коже был одновременно угрозой и обещанием. Ты в логове. Ты в безопасности. Ты в опасности.Два чувства сплелись в один тугой, неразрешимый узел где-то под рёбрами.

Мужское дыхание у моего уха сбилось с ритма, стало чуть глубже, осознанней. Он проснулся. Я почувствовала это не только по едва уловимому напряжению мощных мышц, прижатых к моей спине, но и по тому, как изменилась сама атмосфера вокруг. Воздух стал плотнее, заряженным вниманием. Его пальцы на моём боку чуть шевельнулись, не сжимая, а скорее... ощупывая реальность.

Я затаилась, мысленно приготовившись к броску, словесному или физическому. Ждала, что он скажет что-нибудь колкое, разольёт ледяную воду своего сарказма. Насмешливый комментарий о «дикарке на императорскую постель». Или короткий, глухой приказ, возвращающий всё на круги своя.

Но он молчал. Молчание тянулось, густело, пока в нём не начали звенеть собственные мысли. И что теперь? Доброе утро, дорогой? Или «кошечка, принеси тапки»?Где та грань, где кончается союзник по постели и начинается пленница-телохранитель? Я не знала правил этой игры. А Юля Ковалёва всегда ненавидела играть по незнакомым правилам.

А потом… его пальцы, длинные, от природы прохладные, но сейчас тёплые от совместного сна, медленно, почти неуверенно, провели бесконечно долгую линию вдоль моего позвоночника. От самого основания шеи, где пульсировала кровь, вниз, позвонок за позвонком, через дрожь, которую я не могла подавить, до того места, где заканчивалась спина и начинался пояс скомканной простыни.

Это был не жест страсти, не начало новой схватки. Это было что-то другое. Вопрошающее. Как если бы он, великий картограф, нащупывал береговую линию нового, неожиданного континента. И признавал его существование.

Всё моё тело, привыкшее ко всему, к ударам, к падениям, к его ледяным тискам, отозвалось на это прикосновение тихим, предательским трепетом где-то глубоко под рёбрами. Глупее всего было то, что мне это понравилось. Эта тишина. Эта странная, неоговоренная близость.

Рука остановилась у основания позвоночника. Дыхание за спиной замерло. И вдруг я почувствовалаего взгляд, тяжелый и пристальный, на своей спине, будто он видел сквозь ткань и кожу каждую мысль, пронесшуюся у меня в голове. Я медленно, преодолевая внезапную слабость, повернулась на спину. Простыня зашуршала, мир наклонялся.

В тот же миг он двинулся следом, его тело, большое и тёплое, накрыло моё, опершись на локти по бокам от моей головы. Я оказалась в ловушке, зажатая между ним и матрасом. И встретилась с его глазами, теперь смотрящими на меня сверху вниз.

В них не было насмешки. Не было привычной ледяной брони или хищного огня. Была усталость. Та самая, что я видела на шпиле после краха Виктора. И что-то ещё. Тихое, Неприкрытое. Нежное. Его рука, лежавшая теперь на моем животе, не двигалась. Он просто ждал. Ждал моего первого слова, первого движения в этой новой, хрупкой реальности после.

Сердце заколотилось где-то в горле, глухо и гулко. Я подняла руку, движение далось с неожиданным трудом, и кончиками пальцев коснулась его щеки. Кожа была гладкой, прохладной, с легкой щетиной. Аррион прикрыл глаза на миг, будто этот простой жест был сильнее любого магического удара.

— Доброе утро, Ваше Ледяное Высочество, — выпалила я голосом, сиплым от сна, — Не желаете чаю? Или чтобы вашу фамильную драгоценность в виде меня сдали обратно в сейф?

Уголок его губ дрогнул. Потом дрогнул ещё раз, и на его лице, впервые без намёка на скрытность, иронию или расчёт, расцвела настоящая, медленная, немного сонная улыбка. Не привычный холодный изгиб, а что-то тёплое и беззащитное, от чего у меня внутри все перевернулось. Он даже тихо фыркнул, и его грудь, прижатая к моей, вздрогнула от этого почти неслышного смеха.

— Желаю, — проговорил он низко, его голос был хриплым от сна, — Только не чаю.

Он наклонился так близко, что наши дыхания смешались. Мой выдох — тёплый, сонный, встретился с его вдохом, прохладным. Получилась странная, новая смесь: половина — я, половина — он, и это было уже наше общее, влажное, тёплое пространство, в котором исчезали понятия «ты» и «я». В этом пространстве пахло кожей, сном, чем-то металлическим от его дара и простой человеческой усталостью. Я задержала дыхание на миг, чувствуя, как этот общий воздух входит в мои лёгкие, обжигает