Подарок для Императора - Алиша Михайлова

светящейся изнутри мягким, фосфоресцирующим сиянием. Со дна, словно тонкие нити жемчуга, поднимались вереницы пузырьков. Всплывая, они лопались на поверхности с лёгким, серебристым звуком, похожим на звон крошечных хрустальных колокольчиков.

Но самое удивительное были стены. Они дышали светом. Кристаллы. Мириады кристаллов, вросших в тёмный камень. Чистые, прозрачные, они искрились, будто в каждом была заключена холодная искра далёкой голубой звезды. Они ловили и преломляли сияние воды, и вся пещера мерцала, как ларчик, полный живых драгоценностей. Воздух звенел от этой тихой, немой музыки.

«Боже… Здесь красиво…» — мысль пронеслась яркой и чистой, как эти кристаллы. И тут же, за долю секунды, была задавлена привычным, спасительным рефлексом. — «…Но ему я об этом не скажу. Ни за что».

Вся грязь и ярость ночи остались за толщей скалы. Здесь царила тихая, светящаяся красота, от которой у меня перехватило дыхание. Напряжение между лопаток таяло под её напором. А его руки, державшие меня, были единственной твёрдой реальностью в этом волшебстве.

В этой каменной утробе, с его ладонями на моём теле, существовали только он, я и это нависшее, пульсирующее между нами «что дальше».

— Серьёзно, царь-птица? — выдохнула я, заставляя голос звучать хрипло и язвительно, хотя внутри всё еще пело от тихого восторга. — У меня, вообще-то, в комнате есть своя ванна. С горячей водой. Без этого… картинного великолепия. Или, — я ёрзнула в его захвате, — Это твой новый способ коллекционирования? Сперва «диковинка в коробке», теперь «трофей в гроте»? Я и не знала, что у тебя такая… природная тяга к экспонатам.

Он не ответил. Только его большие ладони, лежащие на моих бёдрах, чуть сильнее вжали меня в себя. Не больно. Утверждающе. Молчание окутало нас, плотное, как клубящийся пар. В этой тишине отчётливо звучало биение его сердца, у самого моего уха: размеренный, мощный, неторопливый ритм. И в противовес ему моё собственное: бешено стучащее, неукротимое, безжалостно разоблачающее все мои попытки сохранить внешнее спокойствие.

— В твоей комнате, — наконец произнёс Аррион. Его голос, глубокий и насыщенный, словно тягучий мёд, медленно разлился под древними сводами. Отражаясь от каменных стен, он множился эхом, превращаясь в обволакивающий шёпот, который вновь и вновь возвращался к нам, — Нет того, что есть здесь.

— И что же? — я сделала гримасу, пытаясь игнорировать, как его большой палец начал медленно, почти неосознанно водить по моей ягодицы, — Минералы? Целебные свойства для императорского эго? Или просто атмосфера для очередного акта устрашения?

В мерцающем свете кристаллов его лицо казалось высеченным из монолита. Ресницы, окутанные паром, украшали крошечные кристаллики влаги, переливающиеся, как драгоценные камни. Его взгляд, синий, как глубина этого источника, встретился с моим. И в этой синеве, под слоем льда и неумолимой концентрации, я вдруг увидела их. Смешинки. Крошечные, едва уловимые искорки, дрожащие в уголках его глаз, как те самые алмазы влаги на ресницах. Они не делали его мягче — нет. Они делали его живым. Настоящим.

«Он… шутит? Внутренне ржёт? Или просто… что - то задумал?» — мысль пронеслась короткой, ослепительной вспышкой, от которой что-то ёкнуло в самой груди.

Губы Арриона приоткрылись. И произнесли всего одно слово. Оно не было громким. Но после него воздух в пещере словно загустел, а мое сердце резко и гулко ударило где-то в основании горла.

— Меня.

И, не дав мне перевести дыхание, не дав издать ни звука, ни насмешливого, ни удивлённого, он шагнул вперёд. Просто и решительно, как будто переступал порог тронного зала, а не край подземного озера. Только тут до меня дошло.

«Блин, он же в воду... ЁПРСТ! Индюк хитрожопый! Ну я тебе щас…»

Мысль, злая и отрывистая, рассеклась в сознании, и тут же мир накренился, завертелся. На долю секунды я увидела над собой перевёрнутые своды пещеры, сияющие кристаллы, а потом нас накрыло.

Глухой, тяжёлый удар. БУУУМХ! Ледяные брызги взметнулись к потолку, но мы уже были под водой. Глубже, чем я ожидала. Давление в ушах вытеснило все мысли, оставив только животный инстинкт цепляния. Вода, сначала обжигающе холодная от брызг, тут же сменилась густым, почти горячим объятием, будто само подземное озеро жадно потянулось к нашим пылающим телам.

Мои ноги, не чувствуя дна, инстинктивно обвились вокруг его талии крепче, впиваясь пятками в напряжённые мышцы его поясницы. Руки вцепились в плечи, чувствуя под тонкой мокрой тканью его камзола игру мощной мускулатуры, удерживающей нас на плаву.

Бархат лифа, мгновенно промокший, превратился в тяжёлую, облепляющую кожу вторую оболочку. Он не скрывал, он подчёркивал, вырисовывал, лепил. Каждый изгиб, каждую выпуклость, каждую впадину. Холодные металлические пластины корсета сначала жгли кожу контрастом, а затем начали нагреваться от тепла наших тел, становясь не просто частью одежды, а продолжением его пальцев, впивающихся в мои бёдра.

Я попыталась оттолкнуться, найти опору, восстановить контроль, и не нашла ничего, кроме упругой, сопротивляющейся воды и его железных рук, сомкнутых на мне мертвой хваткой. Здесь, в этой стихии, я потеряла своё главное оружие — твёрдую землю под ногами и стремительность удара. Я зависела от его силы, от его умения держать нас на плаву, от ритма его бёдер, подталкивающих нас к поверхности. Эта мысль должна была бесить, унижать, заставлять брыкаться. Но она лишь разжигала внутри низкий, тлеющий огонь. Она заставляла сердце биться чаще, а кровь пульсировать в унисон с пузырями, поднимающимися со дна.

Мы всплыли. Воздух ворвался в лёгкие хриплым, прерывистым вздохом, вырвавшимся из самой глубины. Я откинула мокрые, тяжёлые пряди волос со лба, пытаясь выдавить насмешку, вернуть хоть крупицу контроля в этот безумный момент:

— Что, император, ледяные лестницы закончились? Или для купания твой изысканный магический арсенал ....

Он не дал договорить. Его рот снова накрыл мой, но на этот раз поцелуй был другим. Не яростным захватом, а медленным, исследующим, безжалостно методичным погружением. Его язык скользнул вдоль моей губы, вычерчивая линию, потом глубже, проникая теплом и влагой. Руки сами потянулись к его волосам, спутанным и мокрым, вцепились в них, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между нашими лицами. Мы дышали друг в друга, и каждый выдох был влажнее, жарче предыдущего.

Когда мы снова оторвались, чтобы перевести дыхание, на его губах играла та