Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

— Юрий Анатольевич, вы уже телеграфировали нашим коллегам в Москву? Отправили запрос на тамошний вокзал? — спрашивает Архаров. — Надо выяснить, кто, как и когда покупал билет.

— Так точно, Александр Дмитриевич. Но для верности я бы еще снарядил туда кого-нибудь из наших жандармов.

— И обязательно надо узнать, где убийца раздобыл инструмент, — добавляет Анна. — Система «Гигиея» разработана специально для железных дорог, такие умывальники не ставят дома. Мало ли что скучающим пассажирам в голову придет, поэтому конструкция защищена от специальной или намеренной порчи. У «Гигиеи» уникальные гайки с секретным штифтом и левосторонняя резьба на критических узлах. Это значит, что убийце нужны были специфические ключи и навыки.

— А как же вы разобрали систему? — спрашивает Архаров.

— Долго, — вздыхает она. — Без нужных ключей, с полным набором универсальных инструментов у меня на это ушло больше трех часов. Я не знаю наверняка, но логично поднять все записи в депо или вагонных мастерских. Вдруг комплекты для работы с «Гигиеями» выдаются под роспись.

— У-у, милочка, это вы замахнулись. Железная дорога будет нам год голову морочить, — скучнеет Прохоров.

Шеф задумчиво кивает. Глядит на Озерова:

— А что известно о жертве?

— Женщина, предположительно от двадцати пяти до тридцати. Не девица, не рожавшая, — Наум Матвеевич кладет документы ему на стол, докладывает, не подглядывая в них. — Детство, судя по рахитичным изменениям костей голеней и испорченной эмали на постоянных зубах, — голодное, в нищете. Однако последние годы, как минимум пять-семь, жила в достатке: кости крепкие, тело упитано, но не дрябло — мускулатура, особенно в плечах и предплечьях, развита отменно. А самое важное вот что: на правой руке кожа между большим пальцем и указательным загрубела намертво, набита от рукояти револьвера. На указательном пальце тоже мозоль — натерта от спускового крючка. Это от частой стрельбы. А сверху, на втором суставе, палец будто перетянут был бечевкой или ремнем. Это уже след иного обхвата. От узкой стальной рукояти — стилетной, что ли, или фехтовальной…

— А порошок во флаконе, который был при ней, вы успели исследовать?

— Мышьяк.

Архаров смотрит прямо на Прохорова, и его взгляд тяжелеет, мрачнеет:

— Чуете, Григорий Сергеевич, чем дело пахнет?

— Керосином, — бурчит старый сыщик. — Заберут у нас генштабисты этот труп, как пить дать заберут.

— Как это? — охает Медников. На него никто не обращает внимания.

— Москва начнет тянуть, — предсказывает Прохоров, — очень они там не любят, когда им из столицы приказы шлют. Опознать тело мы не сумеем, концов не найдем. Выполнено специалистами. Так, может, и хорошо, если штабисты появятся? Хоть на отделе этот груз не повиснет.

Архаров думает, прикрыв глаза. В кабинете повисает оглушительная тишина. Петя начинает дергать носом, а потом оглушительно чихает, отчего шеф вздрагивает и принимает решение.

— Да ну их всех, Григорий Сергеевич, — тянет он весело, — штабисты то ли вмешаются, а то ли нет. Москва то ли пошевелится, а то ли нет…

— И то верно, — подхватывает Прохоров. Невидимые узы между двумя сыщиками натягиваются и превращаются в крепкие веревки. — Что ж нам, лапки сложить?

— Юрий Анатольевич, вы продолжаете вести расследование в Петербурге, — велит Архаров, — не стесняйтесь обращаться за помощью к Григорию Сергеевичу. Анна Владимировна, как вы смотрите на то, чтобы нам с вами прокатиться до Москвы?

— И в Тверь еще обязательно надо, — без заминки отвечает она. Уехать из Петербурга вдруг хочется нестерпимо.

— Я тотчас же отправлюсь к Зарубину и выбью у него служебное отношение с просьбой о содействии, — заключает Архаров. — С бумагами нам трясти московское железнодорожное управление будет сподручнее.

— И чем больше бумаг, тем оно надежнее, — напутствует его Прохоров.

— Вы только не забудьте мне разрешение на выезд из Петербурга подписать, — напоминает Анна. — Неловко будет, если меня снимут с поезда как поднадзорную при побеге.

***

Анна строчит отчет, строчит протокол, а сердце бьется в ритме железнодорожного вальса. Москва! Москва! Медленная, пряничная и пестрая. Она не была там так долго, что почти забыла ее беспорядочные улицы, вездесущие церковные купола — пузатые и приземистые.

— А Левицкий напишет, что Архаров бежал из Петербурга, напуганный его язвительностью, — переживает Петя, зарывшись в отчетах о прошлых похождениях Клерка.

— Что ж теперь, на цыпочках ходить из-за какого-то писаки? — не соглашается Голубев.

— И всё равно, не надо бы шефу уезжать. Что этот Медников из Воронежа может!

— А Григорий Сергеевич на что? Приглядит, подсобит…

— Пока шеф, как начинающий сыскарь, будет по вокзалам шастать? И вовсе ему не по чину.

Анна сжимает перо так сильно, что пальцы белеют. И жужжит, и жужжит, неугомонный мальчишка. Ему-то что за интерес до чужих дел?

На несколько минут в мастерской наступает благословенная тишина, но потом Петя снова подает голос:

— А если и правда Генштаб заберет дело и тело? Стало быть, обожженная барышня — иностранная шпионка? Или убийца по найму?

— Ах, да замолчите вы! — не выдерживает Анна наконец и, кажется, глубоко обижает Петю.

***

Анна поднимается наверх только после полудня, чтобы отнести Медникову отчет и протокол.

Он по уши в списках пассажиров, служащих железной дороги и провожающих в Москве.

— Это не возможные свидетели, а ночной кошмар любого сыщика, — жалуется он со страданием в голосе. — Они же нас даже не порог не пустят. Поглядите сами: тут у нас баронесса, в третьем купе отставной генерал-лейтенант, в пятом — фабрикант из Иванова. А вот в седьмом особая статья — фрейлина Высочайшего двора. Проводник кланялся ей в пояс, а начальник поезда лично проверял, хорошо ли натоплено. Вы представляете, какой запрос придет из кабинета Ея Величества, если мы к ней постучимся с расспросами?

Анна кладет свои бумаги поверх других, искренне сочувствуя Медникову. Она помнит, как их приняли в доме Штернов, а тут такие чины.

— Юрий Анатольевич, а если вам Ксению Началову с собой взять, чтобы помогла составить портрет жертвы? Нашего Иванова ведь и проводник видел, и другие пассажиры.

— Кто есть Началова? — вскидывает голову Медников.

— Машинистка, работающая с определителем. Знакома с системой Бертильона.

— Это у нас в отделе такая есть?

Посмеиваясь, Анна открывает дверь в комнатку, где стоит определитель. Ксюша кивает ей, тихо щелкает перфоратор, отмеряя человеческие особенности. Медников осторожно, чтобы не разлетелись листы, подходит ближе.

— Здравствуйте, — с изумлением говорит он, — а давно вы в этом шкафу сидите?..

***

Внизу ее окликает дежурный Сёма:

— Анна Владимировна, документики для вас!

— Давайте, — она уже протягивает руку, но жандарм не спешит.

— Вот извольте полюбопытствовать, — говорит он со значением, — билет в купе