Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

Она в упор смотрит на болтливого Сёму, и тот даже съеживается под ее прямым, немигающим взглядом.

— Так ведь мы тут поспорили, что если будет первого класса, значится… — и он замолкает, совершенно иссякнув под ее ледяным презрением.

— Новые ставки, Семён? — тихо спрашивает она. — Не слишком ли банально вы рассуждаете для этого отдела? Возможно, люди с вашим образом мышления больше пригодятся на Шпалерной?

— Чего? — пугается он.

Она выхватывает у него билет и «открытый лист на проезд до Москвы».

— Не заставляйте меня вас и дальше запугивать, — коротко просит она. — Это так утомительно.

Отправление этим вечером, в восемь часов.

Слава богу.

Глава 35

Она успевает заехать домой, чтобы собрать вещи, но старая холщовая сумка, с которой Анна вернулась с каторги, ставит ее в тупик. Хороша будет механик отдела СТО с этаким непотребством.

Голубев крякает и достает с антресолей собственный старенький, но добротный саквояж. Зина пихает в багаж пахучее мыло — для форсу.

— И пирожки, пирожки, — беспокоится она, пристраивая поверх вещей бережно завернутую в бумагу снедь. Бутылка молока ждет своего часа.

— Прольется ведь, — сомневается Анна.

Вместо ответа Зина переворачивает бутылку вверх дном, демонстрируя надежность перевязанной бечевкой пробки из вощеной бумаги.

Приходится смириться и с пирожками, и с молоком, потому что уже пора мчаться на вокзал. Анну провожают вдвоем, и это так непохоже на ее последнее путешествие железной дорогой — долгие дни и ночи в третьем классе. Тогда она мечтала о куске сахара и о том, чтобы уничтожить Архарова… Кажется, целая жизнь прошла.

Несмотря на вечер, на вокзале светло от газовых рожков и снега. Человеческую разноголосицу перебивают тягучие выкрики: «Сбитню горячего!» и «Пирогов, пирогов с луком!». Торговки похожи на неподвижные сугробы у своих дымящихся жаровен. Анна, прижимая к себе саквояж, пробирается сквозь толпу, уворачиваясь от носильщиков. Перрон затянут сизым паровозным дымом.

Архаров, засунув руки в карманы казенной шинели, стоит чуть поодаль от всех, внимательно наблюдая за муравейником служащих, снующих туда-сюда: проводники, контролеры, машинисты, телеграфисты…

— Вопрос! — объявляет он, стоит им приблизиться. — Кто может войти в вагон, никем не замеченный?

— Какой-нибудь истопник? — предполагает Голубев.

— Горничная? — вносит свою лепту Зина.

— Или камердинер, — кивает Архаров. — Человек в ливрее, считайте, невидимка. Прислуга вечно шныряет между синими вагонами и своими желтыми-зелеными… Что ж, нам пора. Анна Владимировна, на случай необходимости — у меня третий вагон, четвертое купе.

— Александр Дмитриевич, а я Ане пирожков положила, — сообщает Зина задушевно.

— Пирожков? — сбивается со служебного настроя Архаров. Анна с увлечением наблюдает, как полицейский начальник борется внутри него с человеком. Человек побеждает. — Пирожки — это хорошо, я сегодня целый день по кабинетам…

— Так там и на вас, коли пожелаете, хватит.

Это неловко — испытывать подобную жадность, и Анне действительно стыдно. А еще жалко пирожков.

— Спасибо за предложение, Зинаида Самуиловна, — улыбается Архаров. — Но подчиненных я обычно провизии не лишаю. Ну, прощайтесь.

И он первым уходит к своему вагону. Анна смотрит ему вслед благосклонно: еще не хватало бегать по поезду с пирожками.

Зина звучно расцеловывает ее в обе щеки, и даже Голубев неловко и коротко обнимает. Всё это так непривычно, что Анна входит в свой желтый вагон в некой прострации. Проводник, коротко взглянув на ее билет, вдруг приходит в волнение:

— Пожалуйте, пожалуйте, в третье купе — там барышни все тихие, семейные, мамаша с двумя дочками.

Анна благодарит, проходит дальше по тамбуру, ищет свое место. Во втором классе ей прежде путешествовать не доводилось, и она с удовольствием отмечает, что купе тесное, но весьма приличное. На диванах уже сидят ее товарки — женщина лет пятидесяти и две ее дочки, хихикающие юные барышни. Анна здоровается, ставит саквояж под ноги, разматывает шаль, однако пальто снимать не спешит. Внутри вроде не холодно, но она всегда так мерзнет. Поэтому она опускается на свободное место как есть и закрывает глаза, осознавая себя. Поезд. Впереди Москва.

— Маша, Маша! — из соседнего купе, где проводник разместил мужчин, зовут капризно.

Рядом ворчат:

— Опять папаше вашему неймется…

— Поди, или проголодался, или по дому затосковал…

— Да мы ведь только сели, Лизонька!

Протяжно и оглушительно гудит паровоз. Соседки шуршат свертками, разносится запах корицы, барышни шушукаются, и долетают только отдельные слова:

— Шелк-то шикарный, а плечи поехали, криворучка шила… А приказчик с Сенной Варьке глазки строит… А она в телеграфистки…

Анну словно окутывают нехитрые чаяния юности — ведь не все ломают себе жизнь из-за распущенных красавчиков. Остаются хорошими и любимыми дочерьми, чтобы потом стать хорошими и любимыми женами. Не связываются с бандами, не сбегают с офицерами…

Как бы сложилась ее судьба, если бы не встреча с Иваном? Превратилась бы она в свою мать, не ведавшую счастья, или в своего отца, увлеченного лишь механизмами? Был ли для Ани Аристовой другой путь?

Она почти засыпает, когда ее будит близкое:

— Сударыня, хотите моченых яблок?

— Маша, Маша, я тоже хочу яблок! — доносится горестное из соседнего купе.

— Вы поужинайте пока всей семьей, — предлагает Анна и выходит в тамбур. Несколько минут стоит, прислонившись лбом к холодному стеклу, стряхивает с себя дремоту. За окном — снег, снег, а по дороге с каторги было черным-черно.

Потом она медленно собирается, оглядывается по сторонам. У дальнего купе проводник объясняет толстому господину, где найти уборную. Горничная выскальзывает из другого купе, торжественно несет на вытянутых руках дорожный несессер. Это совсем молоденькая и до смерти перепуганная девчонка, одна из тех самых людей-невидимок, на которых никто и никогда не обращает внимания.

— Сударыня, — робко обращается она к Анне, — а вы умеете ходить между вагонами? Мне надо барыне отнести ее вещи, а я страх как боюсь упасть под колеса. Меня же, поди, расплющит, да?

— Первый раз в поезде? — понимающе улыбается Анна и осознает, что и сама никогда не ходила между вагонами. А еще то, что у убийцы было куда больше выходов и входов, чем она думала раньше.

— Я третьим классом ездила! — задирает нос девчонка. — Два раза!

— Давайте вместе, авось не так страшно будет.

— А если расплющит? Как ту несчастную Анну?

— Кого? — вздрагивает она от неожиданности.

— Мне барыня читала, мы так плакали, так плакали, аж глаза у обеих опухли. Там, стало быть, она прям под поезд, из-за любви. Страх!

— Каренина, что ли? — морщится Анна. Этот роман она ненавидит до глубины души. — И охота такой дрянью сердце расстраивать.

Она тянет на себя тяжелую дверь, в лицо бьет холодным колючим ветром и угольным дымом. Под