Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

— Пар-буржуйка-самоходка, — он тут же бросает свою работу, встает на ноги, — наружка в морозные ночи об нее трется. Я немедленно вас всем обеспечу.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— А новый сыскарь-то как? — не унимается Петя. — Откуда Архаров его к нам переманил?

— Из Воронежа.

— Откуда?! — у мальчишки так вытягивается лицо, как будто Медников прибыл прямиком из леса в треухе из сосновых шишек.

***

В каретном сарае нещадно дует, буржуйка-самоходка жаркая, и Анна как будто на границе между зимой и летом. Света керосиновых ламп не хватает, тряпка на лице мешает, в перчатках работать неудобно. Хорошо хоть не мороз, а так, слякоть.

И всё же она старается аккуратно скрести белый налет со стенок, чтобы отдать потом химикам. Осторожно разбирает «Гигиею», не позволяя себе небрежности. Работу замедляет то, что время от времени приходится выйти на улицу продышаться.

Уже совсем темно, наружные охранники охотно перебрасываются с ней словом-другим, приносят горячего сладкого чая, и Анне приятно, что они принимают ее за свою. Служебные «гробы» снуют-туда сюда, Медников с Феофаном возвращаются совсем поздно. Она наблюдает, как они идут в контору, стоя в тени у забора, и не желает ничего не спрашивать.

Завтра утром, на совещании, крупицы этого преступления начнут складываться в общую картину, и ей надо постараться подробно доложить о том, как же всё случилось.

Жестокость этого убийства подавляет — ведь можно уничтожить человека не так мучительно, не так страшно. Она старается не думать о том, как невыносимо больно было незнакомой женщине, и на фоне ее страданий всё остальное кажется крохотным.

Еще один длинный день, бесконечный день, кажется, будто он длится неделю. На каторге время тянулось иначе — вернее, его не существовало вовсе. А здесь Анна едва успевает вообще понять, что вокруг происходит.

— Кто-кто в теремочке живет? — раздается вдруг голос. — Ба, Анна Владимировна, да ведь ночь-полночь. А я смотрю, свет горит…

— Добрый вечер, Григорий Сергеевич, — не поворачивая головы, говорит она.

— Вас что же, Голубев из мастерской выставил? И что у вас на лице?

— Работаю с деталями, покрытыми цианидом, — поясняет она. — А вы чего так поздно тут бродите?

— Так ведь старость, она, голубушка, такая, — Прохоров поглядывает на разобранный умывальник издалека, — раньше стоя мог заснуть, а теперь и на перине кручусь, как флюгер… И как вам наше новое приобретение?

— Вы о Медникове? — удивляется Анна. — Какая разница, что я о нем думаю? Вы ведь его начальник.

— И как начальник я сегодня этого желторотика бросил сразу на дело, не дав ему даже глазом моргнуть. Не поверите, человек даже чаю не выпил, с коллегами не успел познакомиться.

Разгадывать прохоровские загадки — дело неблагодарное, это она давно поняла. Поэтому Анна даже не пытается строить теории, к чему он клонит.

— Я за свою жизнь натаскал много новичков, — продолжает тот пространно, — сразу вижу, из кого выйдет толк, а кто так, безделушка.

Ее молчание затягивается, и это становится уже невежливо. Но она так устала, что никак не может придумать, как же ей ответить. Складывает инструменты, спина ноет, пальцы мерзнут, а от голода подташнивает.

— Оставьте, я попрошу кого-нибудь убраться, — говорит Прохоров. — Давайте лучше домой вас провожу.

— Проводите, — Анна снимает рабочие перчатки, отходит от уложенной на бочки доски, которая заменяла ей верстак. Стягивает надоевшую тряпку и просит: — Подождите минутку, я только руки помою.

Она выходит из сарая и стучится в сторожку к охраннику. Зевающий Саныч проводит ее в крохотную каморку с умывальником, а потом предлагает сушку.

Анна возвращается к Прохорову, жуя на ходу. Он распахивает перед ней дверь служебного пар-экипажа, и она неуклюже забирается внутрь. Они трогаются немедля, и покачивание убаюкивает.

— Дебошир на Карповке — любовник моей матери, — сонно бормочет она, глаза неумолимо слипаются. — Она ушла в монастырь, и он скандалит под его стенами.

Оказывается, эта история целый день сводила ее с ума, и стоило работе закончиться, а усталости взять свое, как свела окончательно. Откровенничать с Прохоровым опасно, но защита ослабла, и вот вам, пожалуйста.

— Впору оперу писать… — усмехается Прохоров. — Разбитые сердца грешников.

Анна коротко всхлипывает, но тут же спохватывается. Вспоминает утрешний недобрый взгляд:

— Вы на меня злитесь из-за Лыкова?

— Александр Дмитриевич порой принимает сложные решения, которые мне трудно понять, — отвечает Прохоров. — Но я ведь старик и чаще смотрю в прошлое, чем вижу настоящее. Вряд ли вы удивитесь, если я признаюсь, что выступал против вашего назначения.

— Совершенно не удивлюсь, — вяло отзывается она. — Надо думать, вы тоже опасаетесь моих преступных наклонностей?

— Да нет у вас никаких преступных наклонностей, — отрезает он. — Влюбленная барышня, которая назло родителям наломала дров, — таких дурочек пруд пруди. Нет, Анна Владимировна, я опасаюсь иного. Ваше назначение вызвало много переполоха, и стоит вам оступиться, вы утянете вниз и Александра Дмитриевича. Вам сейчас никого не жалко, это бывает после каторги, а я к нашему шефу по-отечески привязан.

— Что же из этого всего следует?

— Коли уж вы намерены на нашей грязной работе сохранить чистые руки, то держите их хотя бы в тепле, — мягко произносит он, наклоняется к ней и кладет на ее колени что-то легкое, почти невесомое.

Она опускает взгляд, с трудом фокусируется. Это нарядные и пушистые варежки.

Глава 34

За завтраком Голубев с досадой отбрасывает от себя газету.

Анна подпрыгивает от неожиданности и расплескивает молоко, которым Зина ее с ночи отпаивает, поскольку верит, что любую отраву только им и выведешь.

— Что такое, Виктор Степанович?

— А вы посмотрите, Аня, сами, — Голубев с омерзением кивает на газету. — Как они по нам прошлись!

«Прогрессивный сыск бьет баклуши», — гласит заголовок. Анна скользит по строчкам вниз: шайка грабителей вольготно орудует в городе, взламывая кредитные автоматоны. Сыщики уже несколько месяцев не могут остановить этот позор.

«Нам рисовали светлые картины: наступление науки на преступность, хитроумные механизмы, разоблачающие злодеев, и молодые орлы в мундирах, коим не страшны никакие уловки жуликоватой братии. Во главе сего прогрессивного учреждения встал господин Архаров, чье имя не сходило тогда со страниц газет.

Теперь же мы наблюдаем забавный парадокс: прославленный отдел СТО демонстрирует образец поразительной технической и оперативной беспомощности. Мошенники играют с ними, как кошка с мышкой, каждый новый взлом — словно звонкая пощечина всей этой выхолощенной ведомственной науке. И чем дольше длится этот фарс, тем настойчивее вопрос: а не являются ли сам господин Архаров с его отделом самыми главными прохвостами нашего времени?»

— Это снова мерзавец Левицкий, — взволнованно и сердито говорит Голубев, расхаживая по столовой. — Не