Все началось с измены - Рина Рофи

— А теперь, — сказал Маркус, меняя тему лёгким шлепком Демида по плечу, — поскольку у нас тут образовался самый ленивый утренний клуб, кто-то должен сообщить Георгию, что завтрак нам понадобится на троих. И, возможно, на террасе. Что скажешь, главный по связи?

Демид тут же воодушевился, скатился с кровати и помчался к двери, забыв о тяжёлых вопросах. Кошмар отступал, растворяясь в простых, бытовых задачах.

Когда дверь захлопнулась, Маркус снова посмотрел на меня.

— Всё кончено, — сказал он тихо, но с той же железной интонацией. — Теперь только вперёд. К бассейну. К клубнике. Ко… всему остальному.

И в его словах не было угрозы или мстительного торжества. Было спокойное утверждение факта. Одна глава закрыта. Намертво. И мы, наконец, могли перевернуть страницу. Чтобы начать новую. Вместе.

Я медленно, преодолевая слабость и скованность в мышцах, спустила ноги с кровати. Пол был прохладным под босыми ступнями. Маркус тут же приподнялся, его взгляд, полный заботы, следил за каждым моим движением.

— Маш… — он начал, его голос был мягким, но настойчивым. — Может, помочь? Я… — он запнулся, и я поняла, о чём он: помочь подняться, дойти, а может, и просто быть рядом, потому что видеть, как я шатаюсь, для него было пыткой.

Но мысль о том, что он увидит всё… все эти сине-жёлтые разводы, пятна, следы пальцев на моих боках, на бёдрах… Она вызывала во мне приступ почти физического отвращения. Не к нему. К этим отметинам. К тому, что они напоминали. Я не хотела, чтобы эти следы чужой ненависти и насилия стали частью его образа меня. Не сейчас. Не в наш первый мирный день.

— Нет… — я покачала головой, уже вставая и опираясь на тумбочку для равновесия. Голос мой прозвучал тише, чем я хотела. — Не надо. Я… я сама. Всё в порядке.

Я не посмотрела на него, чувствуя, как он замер на краю кровати. Я знала, что он видит сквозь мою ложь. Видит, как я еле держусь, как берегу каждое движение. Но он также, кажется, понял мою потребность. Потребность в этой маленькой иллюзии нормальности, в приватности даже перед ним. Особенно перед ним.

— Хорошо, — наконец сказал он, и в его голосе слышалось вынужденное принятие. — Но дверь не закрывай. На всякий случай.

Я кивнула, не оборачиваясь, и побрела в ванную. Дверь я оставила приоткрытой, как он просил, — тонкий компромисс между моим желанием уединения и его потребностью контролировать, что я в безопасности.

Включила воду, дала ей стать тёплой, и только тогда рискнула снять ночную сорочку. В зеркале мелькнуло отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами и… да, со следами. Я быстро отвернулась, ступила под струи. Вода смывала остатки больничного запаха, но не могла смыть воспоминания, запечатлённые на коже. Я стояла, уткнувшись лбом в прохладную кафельную плитку, и позволила воде течь по спине, смывая не грязь, а ощущение его прикосновений, его дыхания на своей шее.

Из спальни доносилось тихое шуршание — он встал, ходил по комнате. Не заходил, но и не уходил. Просто был рядом. За приоткрытой дверью. Моя невидимая стража, уважающая мои границы, но не отпускающая дальше, чем на крик и в этом была странная смесь чувств: стыд за свои синяки, потребность спрятаться и в то же время — глубокая, почти болезненная благодарность за то, что он просто там. Ждёт. Не настаивает. Не требует. Просто ждёт, когда я буду готова выйти к нему — чистой, в своём халате, уже немного более «своей», чем минуту назад. Готовой к новому дню, к завтраку на террасе, к будущему, которое мы должны были строить, несмотря ни на что. Даже несмотря на эти синие тени на моей коже, которые со временем тоже исчезнут.

Руки. Пальцы, запястья — в синяках от его хватки, от верёвки. Живот — большое жёлто-зелёное пятно, уродливое напоминание о тупых ударах ботинком. Самое страшное — шея. Тёмные, уже побуревшие отпечатки пальцев, как клеймо, как печать того момента, когда мир сузился до нехватки воздуха и безумия в его глазах.

Я сглотнула, глотая комок тошноты и стыда. Быстро, почти судорожно, вытерлась грубым полотенцем — каждое прикосновение к больным местам заставляло вздрагивать. Потом накинула халат, плотно запахнула его, как будто могла спрятать под тканью не только синяки, но и всю ту ночь.

Я вышла из ванной, всё ещё неся на себе весь этот груз, и он тут же был рядом. Маркус. Он не бросился, не сделал резких движений. Он просто подошёл и обнял меня. Крепко, но так осторожно, будто боялся сделать больно. Его руки легли на мою спину, минуя болезненные места, его лицо прижалось к моим ещё влажным от воды волосам.

Он не сказал ни слова. Не сказал «я вижу» или «какой кошмар». Он просто держал. И в этом молчаливом объятии было всё: и боль, которую он чувствовал за меня, и ярость, которую он сдерживал, и обещание, что эти следы когда-нибудь исчезнут. Что они не определяют меня. Не определяют нас.

Я позволила себе обмякнуть в его объятиях, уткнувшись лицом в его грудь. Халат между нами казался ничтожной преградой. Он видел. Конечно, видел. И от этого знания мне стало не стыдно, а… горько. Горько за то, что он должен это видеть. За то, что его память теперь тоже будет хранить эти образы.

— Прости, — прошептал он наконец, и его голос прозвучал прямо у моего уха, сдавленно.

— За что? — выдохнула я.

— За то, что не уберёг. За то, что эти… следы теперь есть. На тебе.

— Это не твои следы, — сказала я твёрже, чем ожидала. — Это его. А твои… — я не нашла слов и просто прижалась сильнее.

Он вздохнул, и его руки сжали меня чуть крепче, но всё ещё бережно.

— Они сойдут, — сказал он уже другим тоном — твёрдым, почти клиническим. Как будто ставил диагноз и давал прогноз. — Каждый день. Пока не исчезнут совсем. А мы… мы поможем им сойти быстрее. Хорошей едой. Солнцем. Смехом. Всеми силами.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был чистым, без тени брезгливости или жалости. Была только решимость.

— А теперь идём. Демид, наверное, уже устроил допрос Георгию по поводу меню. И солнце на террасе уже ждёт, чтобы начать свою работу.

Он взял меня за руку —