Все началось с измены - Рина Рофи

— Я… я его лично побью! — выдохнул он сквозь слёзы, поднимая на меня мокрое от слёз и ярости лицо. Его кулачки были сжаты. — Папа не дал мне с собой ничего, а я бы… я бы ему!

В его глазах горел тот же огонь беспомощной ярости, что я видела в глазах Маркуса. Этот маленький защитник готов был идти в бой.

— Не надо, Демид, — сказала я мягко, но твёрдо, беря его зажатые кулачки в свои ладони. — Не думай о нём. Совсем. Не давай ему места в твоей голове. Думай о хорошем. О том, как мы скоро будем купаться в том огромном бассейне. И собирать нашу клубнику. Первый урожай. Помнишь?

Он всхлипнул, кивая, но слёзы всё текли.

— Она… она уже красная, — пробормотал он. — Я каждый день смотрю. И жду.

— Вот и отлично, — улыбнулась я, чувствуя, как и у меня наворачиваются слёзы, но теперь уже от нежности. — Значит, мне нужно скорее поправляться, чтобы успеть на первую ягодку. А то ты сам всё съешь.

— Не съем! — тут же заявил он, вытирая лицо рукавом. — Я… я тебе самые красные оставлю. Обещаю.

Он снова прижался ко мне, уже не так порывисто, а с какой-то бесконечной, уставшей нежностью. Я обняла его, гладя по волосам, и мы сидели так молча. Маркус стоял у окна, отвернувшись, но по напряжённой линии его плеч было видно, как ему тяжело даётся эта сцена.

Этот маленький, тёплый комочек, прижавшийся ко мне, был лучшим лекарством. Он напоминал не о том, что было украдено и сломано, а о том, что осталось. О том, что нужно возвращаться к жизни. Ради этих объятий. Ради обещания самых красных ягод. Ради будущего, которое, несмотря на всё, было ярким, тёплым и полным надежды. Просто нужно было до него добраться.

Дверь снова открылась, и на этот раз вошёл всё тот же молодой врач, но с заметно более лёгким выражением лица. В руках у него была папка.

— Ну что ж, Мария, — начал он, подходя к койке. — Последние анализы пришли. Всё в пределах нормы. Сотрясение идёт на спад, гематомы рассасываются. Главное — серьёзных повреждений нет. — Он перевёл взгляд на Маркуса, который тут же подошёл ближе, заняв свою привычную позицию «на страже». — Так что… считаю, можно переводить на домашнее лечение.

Слово «дом» прозвучало, как магическое заклинание. Ещё до того, как врач договорил, Демид, сидевший рядом со мной на краю кровати, подпрыгнул как ошпаренный.

— Ура-а-а-а!!! — вырвалось у него громкое, счастливое восклицание, которое прозвенело в стерильной больничной тишине. Он всплеснул руками, его лицо озарилось такой безудержной радостью, что я не смогла сдержать улыбки.

Врач улыбнулся в ответ, а Маркус… Маркус просто закрыл глаза на секунду. Когда он открыл их, в них было видно то самое, огромное, давящее облегчение, которое он сдерживал все эти дни. Он не кричал «ура», но его рука легла мне на плечо, и это прикосновение говорило само за себя: «Конец. Мы едем домой».

— Отлично, — твёрдо сказал Маркус врачу, беря на себя инициативу. — Что нужно? Выписка, рекомендации, лекарства?

— Всё подготовлю, — кивнул врач. — Рекомендации стандартные: покой, минимум стресса, соблюдение режима, приём прописанных препаратов. И обязательно наблюдение у невролога по месту жительства через неделю. — Он посмотрел на меня. — Дом — это лучшая терапия, Мария. Но не торопитесь. Дайте себе время.

— Я буду следить, — тут же заявил Демид, выпрямившись и приняв важный вид. — Я буду главный по… по режиму! И клубнике!

Все рассмеялись — даже суровый Маркус позволил себе лёгкую усмешку. В этот момент, в этой палате, пахнущей лекарствами, вдруг пахнуло будущим. Настоящим, тёплым, домашним будущим.

Пока врач уходил за бумагами, а Маркус вышел с ним, чтобы уточнить детали, Демид прижался ко мне.

— Ты правда скоро домой? — спросил он шёпотом, как будто боялся, что это сон.

— Правда, — кивнула я, обнимая его. — Очень скоро.

— И мы будем завтракать все вместе? На террасе?

— Обязательно.

— И ты мне будешь читать сказку? Длинную-предлинную?

— Самую длинную. Какую захочешь.

Он вздохнул счастливо и уткнулся носом мне в бок. «Дом». Это слово, которое он выкрикнул так звонко, теперь тихо витало в воздухе, наполняя его смыслом и обещанием. Больница была позади. Впереди — терраса, клубника, долгие сказки и это невероятное чувство, когда тебя ждут. Ждут домой.

— Маша… я скучал, — повторил он, шмыгнув носом. Потом, помолчав, добавил ещё тише: — И Георгий скучал… Без тебя дома слишком грустно. Как тогда… когда тебя ещё с нами не было…

«Как тогда». Эти два слова повисли в воздухе, тяжёлые и значимые. Он не просто говорил о скуке. Он говорил о той пустоте, о том тихом, упорядоченном, но безрадостном существовании, которое было в их доме до меня. О тех взглядах в никуда, о правилах без исключений, о большом, красивом, но таком безжизненном доме.

Я крепче обняла его, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Я тоже скучала, — прошептала я ему в макушку. — Страшно скучала. По тебе. По дому. По… по нашей обычной жизни. По утрам, когда ты пытаешься надеть носки с разными динозаврами.

Он тихо фыркнул, но не отпускал.

— Я больше не потеряю тебя? — спросил он уже почти шёпотом, и в этом вопросе был весь его детский, пережитый за эту неделю ужас.

— Нет, — сказала я твёрдо, заставляя себя поверить в это. — Никогда. Я всегда буду возвращаться. Потому что мой дом — это там, где ты. И папа. И Георгий. И даже наша капризная клубника. Понимаешь?

Он кивнул, его волосы щекотали мне подбородок.

— А когда мы вернёмся, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал веселее, — мы устроим самый шумный, самый веселый день. Будем орать, хохотать, играть в «Монополию» так громко, что Георгий придёт нас ругать. И съедим всё мороженое в морозилке. Договорились?

— Договорились, — он наконец оторвался и посмотрел на меня. Его глаза были серьёзными. — Но сначала ты должна отдохнуть. Как сказал врач. Я буду главный по отдыху.

— Ладно, — улыбнулась я, проводя рукой по его щеке. — Буду слушаться главного.

В этот момент вернулся Маркус с пачкой бумаг в руках. Он остановился в дверях, увидев нашу сцену. Его взгляд встретился с моим, и я прочитала в нём то же самое — понимание этой хрупкости, этой страшной ценности того, что мы построили. Того, что Демид назвал «с нами».

— Всё готово, — сказал он тихо. — Можно ехать. Домой.

Слово «домой» в его устах прозвучало как обет. Не просто к месту жительства. А к тому состоянию, где нет места той