Все началось с измены - Рина Рофи

— Горло… — прохрипела я, пытаясь сглотнуть. — Сухо…

Он тут же наклонился к тумбочке, где стоял кувшин с водой. Наклонил стакан, поднёс его к моим губам, поддерживая мою голову своей ладонью. Вода была прохладной, безвкусной, но она смыла тот противный привкус, и я сделала несколько маленьких глотков.

— Медленнее, — тихо сказал он, убирая стакан, но его рука так и осталась у меня под головой. Его взгляд не отрывался от моего лица, изучая, ища признаки боли, страха. — Как ты? Больно?

Я кивнула, потом покачала головой. И то, и другое было правдой. Больно — да. Но не так, как там. Здесь боль была чистой, почти лекарственной. Здесь было безопасно.

— Ты… — я снова попыталась говорить, но голос сорвался. — Ты… не спал.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только усталость и та самая, леденящая душу ярость, которую он, видимо, с огромным трудом сдерживал.

— Не до сна было, — коротко ответил он. Его пальцы осторожно отодвинули прядь волос с моего лба. — И не будет, пока не буду уверен, что ты в порядке. На сто двадцать процентов.

Я накрыла своей слабой рукой его руку, лежащую у меня на щеке.

— Спасибо, — прошептала я. Этого слова было мало. Оно не покрывало долга, не покрывало того, что он сделал — нашёл, вытащил, теперь сидел здесь, измождённый, но неотступный.

Он перевернул ладонь и сжал мои пальцы.

— Не благодари. Никогда не благодари за это. Это… моя работа. Моя… обязанность. И… — он запнулся, и в его глазах вдруг блеснула та самая, редкая, незащищённая уязвимость, — и моё самое главное право. Защищать тебя.

Он присел на край кровати, не отпуская моей руки, и просто сидел так, глядя на меня, а я смотрела на него. На его усталое, прекрасное, осунувшееся лицо. На этого человека, который, кажется, был готов свернуть горы, снести с лица земли любого, кто посмел меня тронуть. И в этот момент я поняла, что самая страшная боль — не в животе и не в голове. А в его глазах, когда он смотрел на меня и видел то, что со мной сделали.

В этот момент дверь палаты тихо открылась. Вошёл врач — молодой, усталый, но с доброжелательным выражением лица. Увидев, что я смотрю на него, он улыбнулся.

— О, Мария, проснулись? Замечательно, — сказал он, подходя к койке. Его взгляд профессионально скользнул по мониторам, затем перешёл на Маркуса, который не двигался с места, но его поза и взгляд ясно давали понять: «Говори быстро и по делу, не тревожь её».

Врач, кажется, это понял.

— Давайте проведём быстрый осмотр, — сказал он, уже обращаясь ко мне. — Как самочувствие? Голова? Горло?

Я кивнула, потом слабо махнула рукой, показывая, что всё болит, но терпимо.

— Голова… тяжёлая, — прошептала я. — Горло саднит.

— Это нормально, учитывая… — врач сделал многозначительную паузу, бросая быстрый взгляд на Маркуса, чьё лицо стало ещё более каменным. — У вас сотрясение, ушибы мягких тканей, гематомы. Но, к счастью, без переломов и серьёзных внутренних повреждений. Боль — от удушения и ударов. Пройдёт. Главное сейчас — покой.

Он посветил мне в глаза маленьким фонариком, попросил проследить за пальцем. Потом аккуратно прощупал живот. Я застонала, и рука Маркуса на моей руке сжалась.

— Извините, — сказал врач. — Но нужно. Всё в порядке, серьёзных повреждений нет. Продолжим капельницы с обезболивающим и противовоспалительным. И… — он снова посмотрел на Маркуса, — если будет нужно, можно пригласить психолога.

— Спасибо, — тихо сказал Маркус. Его голос звучал ровно, но в нём была сталь. — Мы… обсудим это позже.

— Конечно, — кивнул врач. — Спите, Мария. Тело само знает, как восстанавливаться. Вы — в надёжных руках, — он кивнул в сторону Маркуса и с лёгкой улыбкой вышел из палаты.

Когда дверь закрылась, Маркус снова обратил всё своё внимание на меня.

— Слышала? Покой. Сон. Это приказ, — сказал он, но в его гладах не было командного тона, только забота.

— Не хочу спать, — призналась я слабо. — Боюсь… что приснится.

Он помолчал, его лицо исказила гримаса боли — не физической, а той, что была глубоко внутри.

— Я буду здесь, — сказал он твёрдо. — Всю ночь. Буду держать тебя за руку. И если ты начнёшь беспокоиться во сне… я разбужу. Обещаю.

Он снова присел на край кровати, не отпуская моей руки, и начал медленно, монотонно рассказывать что-то о доме. О том, что Демид нарисовал для меня картину «самая здоровая клубника». Что Георгий испёк новый торт, но пока ждёт моего возвращения. Что бассейн уже привезли, но не распаковали — ждут хозяйку.

Его голос был низким, успокаивающим бархатным гулким. Я слушала, глядя в потолок, чувствуя, как его пальцы переплетаются с моими. Боль отступала на второй план, уступая место истощению и этой странной, хрупкой безопасности. Веки становились тяжелыми.

— И он сказал, что без тебя «Монополия» — не игра… — доносился до меня его голос, уже будто из далека.

Я не сопротивлялась больше. Позволила тёплой тьме накрыть себя, зная, что на другом конце этой темноты его рука будет жать мою и это знание было сильнее любого страха.

Глава 25

Дом

Неделя в больнице пролетела в странном, затянутом марлей времени. Боль притупилась до ноющего фона, сменившись изнуряющей слабостью. Маркус, кажется, забыл, что у него есть работа, империя, требующая управления. Он жил здесь, в этой палате, превратившейся в его временный штаб. К нему приходили люди с бумагами, он устраивал тихие совещания в коридоре, но большую часть времени просто сидел рядом, читал мне что-то вслух или молча держал за руку, будто боялся, что если отпустит, я снова исчезну.

И вот, наконец, когда врачи разрешили еще визиты, он впустил самое важное. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась взлохмаченная темноволосая голова. Глаза Демида, огромные и испуганные, нашли меня на койке. Он замер на пороге, и я увидела, как его нижняя губа задрожала.

— М-Маша… — вырвался у него сдавленный шепот. — Боже…

Он не стал ждать приглашения. Рванул с места и, подлетев к койке, осторожно, но с такой силой обнял меня, что у меня на мгновение перехватило дыхание. И тут же расплакался. Не по-детски всхлипывая, а тихо, горько, уткнувшись лицом мне в плечо, и его маленькое тело сотрясали глухие рыдания.

— Тихо, тихо, солнышко, — прошептала я, с трудом поднимая ещё слабую руку, чтобы погладить его по спине. Сердце разрывалось от этой тихой, детской боли. — Всё уже хорошо. Всё позади. Видишь, я