В Глубине - Эли Хейзелвуд

— В каком смысле?

— Вы такие... рациональные. Никогда не ревнуете. Не думаю, что я смогла бы... делиться.

— Всё совсем не так просто, Скарлетт.

Я пожимаю плечами, заставляя себя уйти от темы, которая может очень быстро стать очень грустной.

— Перерыв окончен. Пока поры не закрылись, мы...

Его пальцы смыкаются на моем запястье.

— Я попросил тебя.

— Что?

Несколько мгновений он молчит, поигрывая желваками.

— Каждый человек, с которым у нас с Пен был секс, был её выбором, и я был не против. Но когда ты пришла в команду, я спросил её, может ли она к тебе подойти.

— Я... — Мои щеки полыхают. — Почему?

Но тут я вспоминаю кое-что, о чем не думала месяцами: слова Пен на барбекю у тренера Симы. «Я знаю, ты считаешь её горячей. Ты сам так сказал».

— Ты была красавицей, но дело не только в этом... Ты казалась такой тихой и сдержанной. У нас в Швеции говорят: «В тихом омуте...». Я не мог перестать думать, что ты что-то скрываешь. Что внутри есть секрет, который все остальные упускают. И... — Тихий смех. — Я был прав. Секрет был там. Такой же, как у меня.

Он смотрит на медленно заходящее солнце.

— Так что я спросил Пен о тебе. Это был первый раз, когда я сделал что-то подобное.

— И? — Удивительно, что мои связки еще работают.

— У тебя был парень, и на этом всё закончилось. Но она не забыла. Она знала, что ты мне симпатична, и поддразнивала меня этим в своей манере. Она всегда так делает с теми, кого любит.

Я чувствую легкое оцепенение.

— Поэтому она «бросила» меня на тебя в доме тренера Симы?

— Может быть. А может, просто была пьяная.

Я киваю, понимая, что очень не хочу больше об этом говорить.

— Нам стоит закончить бритье. Ладно? — Я выдавливаю улыбку. — Давай я сделаю тебя глаже, чем соло на саксофоне.

Лукас бормочет что-то похожее на «Это должно прекратиться, Скарлетт», но перед тем как лечь обратно, он притягивает меня и целует.

Я целую его в ответ, и этот поцелуй не похож ни на один другой.

ГЛАВА 54

Для американских прыжков в воду это не лучший год. Хайден Боско, наша надежда на трехметровом трамплине, теряет надежду где-то на четвертом прыжке и уныло сползает на шестое место. Карисса и Натали даже не проходят в финал по синхронным прыжкам. Питер Брайант прямо в воздухе забывает, что такое «чистый вход» в воду, и только Акане, наша единственная медалистка, вырывает бронзу зубами. А потом иду я.

БАРБ: Может, ты и не на подиуме, но ты официально девятая лучшая прыгунья с вышки в мире. Разве это не круто?

Это не кажется «крутым», когда полдюжины спортивных журналистов, которые предпочли бы сейчас освещать НФЛ, спрашивают меня: «Скарлетт, что пошло не так?»

«Всё», — хочется мне закричать. Вместо этого я прокашливаюсь и говорю:

— Множество мелких ошибок, которые накопились.

Это правда. Никаких землетрясений, просто афтершоки. Я улыбаюсь и повторяю то, чему нас учил специалист по работе со СМИ:

— Я очень рада быть здесь.

Но это не так.

— Какая трата времени, — бормочет Акане, когда мы возвращаемся в номер.

— Я чертовски это ненавижу.

— Хочешь присоединиться к моему ритуалу «чувствуй себя дерьмом»?

— Что за ритуал?

Мы проводим час, просматривая подборки фейлов прыгунов-любителей, и когда Акане засыпает, я направляюсь наверх. Девять месяцев назад я не была уверена, что вообще когда-нибудь вернусь в профессиональный спорт. У меня нет причин так злиться на себя.

— Почему я в такой ярости? — спрашиваю я в ту же секунду, как Лукас открывает дверь, проскальзывая мимо него.

— Что у тебя со спиной?

— Что... а.

Наверное, он видит синяки под моей майкой.

— Ничего. Я накосячила с опорой, приложилась во время разминки.

— Какого черта, Скарлетт?

Он разворачивает меня, чтобы рассмотреть багровеющие края.

— Всё нормально. Это было на разминке, не так уж страшно...

— Это плохо.

— Это было с доски и... — Я резко оборачиваюсь, удивленная тревогой в его глазах. — Я должна быть счастлива, разве нет?

Мои щеки намокают, потому что мои чертовы глаза начали протекать. Я вытираю их ладонями.

— «Просто рада быть здесь». Это должен быть мой девиз.

Он скрещивает руки на груди. Долго, оценивающе смотрит на меня.

— Где еще тебе больно?

— Только здесь и на задней поверхности бедер, но...

— Снимай одежду и ложись на кровать. Лицом вниз.

— Я не...

— Скарлетт.

Я подчиняюсь и зажмуриваюсь. Когда он начинает втирать лосьон от синяков в мою кожу, слезы всё равно льются ручьем.

— Тебе не обязательно... у меня в номере тоже есть такой.

— Но ты им не воспользовалась. Потому что чувствовала, что не заслужила этого.

Я поворачиваю голову:

— Откуда ты...

— Я знаю тебя, Скарлетт. Давай. Вдох, выдох.

Мне требуется время, чтобы успокоиться.

— Раньше, когда я проигрывала, мне было грустно. Я не понимаю, откуда берется эта... эта ярость.

— Раньше ты была в режиме выживания. Ты просто хотела снова соревноваться.

Его руки теплые и нежные.

— Теперь ты знаешь, на что способна, и злишься, что не выступила соответствующе. Это хорошо — в разумных пределах.

Я утыкаюсь лицом в хлопок простыни.

— Почему ты говоришь об этом с такой радостью?

— Ты мне нравишься такой.

— Когда я становлюсь Смертью, разрушителем миров?

— Ага. Боевой.

Он запечатлевает поцелуй на моем загривке, задерживаясь, трется носом о мои пушковые волосы.

— Это здорово, Скарлетт. Возьми эту злость и используй её как топливо.

Он прав. Он всегда прав. К тому же, он выиграл медали во всех своих заплывах, но при этом возится со мной — неудачницей. Как он не теряет терпения?

«Он сам сказал тебе прийти», — напоминает мне внутренний голос. Он просил меня идти к нему, когда я разваливаюсь на части. И он так чертовски хорош в том, чтобы собирать меня заново, латать, как поношенную рубашку, возвращая мне прежнюю форму. Хотя мои «неудачные дни в офисе» вряд ли могут быть ему понятны.

— Тебе не странно? Когда другие проигрывают?

Он смеется.

— Ты думаешь, я никогда не проигрывал?

— Я знаю, что нет. Ты — это сорок пять золотых медалей в длинном плаще. Ты поступил в медфак. В интернете есть фанатские нарезки с тобой.

Он фыркает.

— Я пробовал тренировать спину и длинные дистанции баттерфляем и ни черта не прошел квалификацию. Мне пришлось ехать в США в колледж, потому что Каролинский институт меня не принял. Я пытался построить нейросеть, и её точность была ничтожной по сравнению